Ольга Коренева - Белая ласточка

Вот и подъезд, знакомая лестница. Лидия Аркадьевна отперла дверь, вошла в комнату и, не раздеваясь, опустилась на стул. Ломило спину, трудно было дышать, а ноги как будто свинцом налились.

Ей вдруг захотелось растянуться на полу и уснуть, непременно уснуть хотя бы на часок. Но она знала — это пройдет, надо только посидеть спокойно, глубоко вдыхая и выдыхая. Так и доктора советуют. Ну вот, уже и полегчало...

Лидия Аркадьевна согрела чайник, напилась чаю с вареньем, потом переоделась в теплый фланелевый халат и уселась писать письмо. Писать письма она любила. Правда, писать-то было особенно некому. Единственная адресатка — старая учительница, с которой она случайно познакомилась в музее. Разговорились, Лидия Аркадьевна показала приезжей гостье все достопримечательности музея, объяснила содержание картин, потом пригласила к себе... Уже много лет длилась их дружеская переписка. Впрочем, последние полтора года писем от Надежды Ивановны почему-то не было, но она по-прежнему посылала ей в Кашин письмо за письмом. Бывает ведь с человеком всякое. Может быть, Надежде Ивановне сейчас некогда писать... Да мало ли что...

Лидия Аркадьевна подвинула поближе настольную лампу. Пошарила в сумочке, отыскивая авторучку. Не найдя, высыпала содержимое на стол. И сразу увидела среди разной мелочи — ключ, тот самый ключ от красного уголка... Оторопело уставилась она на ключ. «Ах ты, господи! Вот он, оказывается, где. А я-то... Вот ведь недаром говорится: не обвиняй других, сам грешен...»

Она положила перед собой чистый тетрадочный лист. «Мой милый друг, Надежда Ивановна! — вывела крупным, школьным почерком. — Все никак не дождусь вашего письма. Время дорого, конечно, и особенно наше, старушечье, короткое время, но все-таки нехорошо, дружок, что совсем забыли меня, одинокую старуху. Уж простите меня, пожалуйста, за такие слова. В своем письме вы спрашиваете, как я живу. Живу я хорошо. Только устаю очень. Работы много. Общественный труд поглотил меня всю, с головой, но вы даже и представить не можете, дорогая Наденька, как тяжел общественный труд... Но раз надо, значит, надо, и я стараюсь по мере сил моих»...

Тут Лидия Аркадьевна отложила перо и стала вспоминать, о чем же писала подруга в своем последнем письме. Ах да. О галошах.

«Конечно, милая Наденька, пенсия наша маленькая, и удел наш очень скромен. Но все-таки я не советую огорчаться. Всегда можно найти разумный выход. Вот вы пишете насчет обуви... Я заходила в магазин и, представьте себе, была приятно удивлена. Оказывается, существует целый отдел уцененной обуви, и теплые галоши, представьте себе, стоят всего-навсего сорок копеек!»

Она вдруг остановилась. Письмо-то писано Надеждой Ивановной полтора года тому назад. Галоши конечно же давно куплены, да, может быть, Наденька и забыла давно про те галоши. Зачем же о них вспоминать? Она перевернула страницу.

«Если бы вы знали, милая Наденька, как мне хочется увидеть вас, побеседовать с вами. Иной раз проснешься ночью, а вокруг — пустота. И никого-то нет, только трубы пищат водопроводные. И так иногда завывают, что далее неприятно делается. Страшно. Страшно, милая Надежда Ивановна. Посмотришь на часы — господи, еще и трех-то нет. Сколько же еще терпеть, до утра-то. Лежишь, как в гробу...»

Она приостановилась, задумалась. Начало клонить в сои. А и в самом деле, не лечь ли? Двенадцатый час, самое время...

Перед тем как лечь, вышла на лестничную площадку, чтобы вынуть газету из ящика. Так делала она каждый вечер. И каждый раз старательно осматривала ящик — нет ли там письма. Даже газету встряхивала, может, письмо застряло в сложенной газете?

Она даже вскрикнула: письмо было. И какое толстое, какое увесистое! Так и есть: из Кашина!

Лидия Аркадьевна поспешила в комнату. Ножницами аккуратно подрезала большой серый конверт. Из конверта вдруг выпали два других, поменьше... Что такое? Это ее письма. Ее письма вернулись обратно!

И еще одна маленькая бумажка, на которой напечатано всего два слова: «Адресат выбыл».

Лидия Аркадьевна заперла на ночь дверь покрепче. Впереди была еще одна бессонная ночь.

Все было обыкновенно, слишком даже обыкновенно, и оттого казалось нереальным. Как во сне, когда снится собственная комната с зеркалом у окна, с брошенным небрежно на стул халатом, обычная обстановка, но все-таки, — может, как раз из-за этой обыденности — отлично сознаешь, что это не на самом деле, а всего лишь сон, и мысленно твердишь: «Как бы не проспать на работу... Встать в полседьмого».