Рейнальдо Аренас - Щвейцар

Однако Бренда Хилл, не произнеся ни слова, выпила свою screwdriver, [3] Отвертка (англ.); здесь: коктейль. заодно осушив стакан швейцара, и вслед за этим деликатно и с профессиональной ловкостью раздела Хуана.

Она проделала все настолько быстро, что даже мы (не забудьте, что мы за всем наблюдаем) были поражены.

Что в такой момент оставалось делать нашему швейцару? Встать, натянуть брюки, извиниться и уйти? Его должность, его принадлежность к обслуживающему персоналу здания, а, следовательно, положение подчиненного госпожи Бренды Хилл ставили его перед моральным и трудовым выбором. Вместе с тем разве близость с госпожой Хилл не значила проявление неуважения? Но если не пойти на нее и удалиться, не расценит ли госпожа Хилл его отказ как пренебрежительность и даже отсутствие должного почтения к вышестоящему? Не захочет ли тогда она в сердцах написать жалобу в домоуправление по поводу какой-нибудь оплошности, совершенной им?.. Хуан поднял голову, и поймал на себе взгляд желтых злобных глаз кошки (персидской? африканской? индийской? Не наше дело разбираться в кошках), и выражение ненависти, которое таил в себе ее взгляд, казалось, каким-то образом давало ему понять, или предупреждало, чтобы он позволил госпоже Хилл себя ласкать. Хотя сама кошка, со своей выгнутой спиной, похоже, испытывала отвращение к этой сцене. Однако наш юный швейцар, что тут греха таить, испытывал удовольствие от опытных прикосновений рук сеньоры Хилл, которая, высвободившись от домашнего халата, в конце концов, овладела Хуаном с такими истошными криками, что кошка, пронзительно мяукнув, выпрыгнула на балкон.

Завершив спаривание, госпожа Хилл снова облачилась в халат, застегнув пуговицы до самой шеи. Затем протянула Хуану одну из своих ухоженных рук и отпустила восвояси.

— Всегда когда будет желание, звони.

Швейцар оправил униформу и вышел в коридор. Обеденный перерыв кончился, и он отправился на свое место рядом с большой стеклянной дверью.

В небе покачивался дирижабль Good Year, его объемистая алюминиевая конструкция медленно опускалась, а затем всплывала, словно огромная рыбина, осторожно тыкающаяся носом в небоскребы. Еще дальше небольшая эскадрилья вертолетов, быстро-быстро вращающих пропеллерами, походила на моллюсков, устремившихся в другие глубины. Из того, что ближе, — воздушный шар, весь в лентах и разноцветных канатах, плыл вверх, будто гигантская медуза. Высоко же в небе бесшумно проносились удлиненные тела jets [4] Реактивные самолеты (англ.). — не отличишь от брюха акулы, если глядеть на нее со дна океана. Вечером, когда синева сгущалась до такого предела, что поглощала целые здания, окрашивая их в темно-синий цвет, Нью-Йорк представлялся швейцару огромным затонувшим городом. А люди, которые в это время покидали фабрики, магазины или офисы и торопливо направлялись в разные стороны, исчезая в отверстиях «сабвэя», [5] Нью-йоркское метро. — напоминали огромные косяки мелких рыбешек, мечущихся в поисках временного убежища. Итак, Хуан созерцал мир, стоя за огромной стеклянной входной дверью, пока Нью-Йорк погружался в сумерки, сопровождавшиеся не тенями, а как раз наоборот, взрывом света, безбрежным искрением, которое взвивалось к небу и омывало даже тучи. Обе башни Всемирного торгового центра были теперь мертвенно-желтыми, в еще более безутешную желтизну обрядился Эмпайр Стейт билдинг. И все прочие здания, выстроившись в гигантскую горную цепь, вырисовывались на горизонте; их окна походили на освещенные мигающие клетки, каждое из них подавало швейцару знаки отчаяния.

И вдруг со всех сторон послышался дружный рев, словно разнородные и неподдающиеся классификации шумы, производимые городской вселенной, под воздействием ночной атмосферы, слились воедино. Этот крик, этот призыв, как бы обращенный к Хуану (по крайней мере, так он его воспринимал и так описал), усиливал в нашем швейцаре предчувствие, продром, [6] Предвестник болезни. безумие: дескать, именно на него, а не на кого-то другого возложена миссия распространить по миру своего рода послание, нечто неслыханное и бесспорное, очевидное и неуловимое. Оно будет содержать утешение, решение, всеобщее и вместе с тем личное счастье, единственную и изменяющуюся дверь, которая спасет одного за другим каждого человека. «Что было, что было, что было…» Его охватывала безумная эйфория, и, находясь во власти необъяснимой иллюзии — что он наделен «некими способностями» — необычной веры или нелепого визионерства, он продолжал разговаривать сам с собой вполголоса, чаще всего скороговоркой. В то же время он делал загадочные и неожиданные пометки в записной книжке, которую вечно таскал под униформой, издавая короткие крики удовольствия и бормоча что-то бессвязное, вроде «ты свет, ты тот, который стережет, тот, который должен открыть все туннели…». Свои записи он делал со сдавленным стоном и озираясь по углам. Затем принимался ходить кругами по lobby, залитый светом великолепных зажженных ламп, вестибюль сейчас представлял собой миниатюрную копию мира за его стенами — гигантский аквариум без воды, а наш швейцар в полной голубой униформе, цилиндре, белых перчатках, с бронзовыми галунами и пуговицами смахивал на экзотическую рыбку, бьющуюся между стекол в поисках несуществующего выхода, в предчувствии, что из-за нехватки кислорода она обречена вскоре погибнуть.