Лайза Джуэлл - Третья жена

– Тот еще вид, – не одобрил Люк, оглядев сестру с головы до ног.

– Зато ты – вылитый гей. – Она не впервые ему это говорила. У нее часто складывалось именно такое впечатление, да и отбрить брата хотелось все чаще. – Посмотрела бы я на тебя, если ты хотя бы денек повозился с тремя молокососами и двумя шавками. А я занята этим уже две недели! Куда девалась твоя бородка? – Брат сиял младенчески гладкими щеками.

– Сбрил. С ней я был недостаточно похож на гея.

– А мне нравилось. – Она впустила Люка в дом, где его приветствовал забытый звук – дружеский лай. Люк приласкал шавок и снял воображаемую собачью шерстинку со своей круглой, как водосточная труба, кремовой штанины.

– В тот день, когда я последую твоему, дорогая сестренка, совету по части одежды, мне придется вступить в полицию моды.

Он по привычке спустился в цокольный этаж, сопровождаемый по пятам, как лакеями, двумя собачонками.

– Боже правый! – воскликнул Люк, увидев разгром на кухне и в телевизионном уголке. – Тебе противопоказан уход за детьми. За домом – тоже.

Кэт видела это иначе: то были результаты ее незавершенных стараний навести порядок после приготовления обеда. Один вымазанный шоколадом ребенок смотрел Олимпиаду, свалив на полу собранные по всему дому подушки, другой, тоже полакомившийся шоколадом, валялся на оголенном диване и поедал йогурт из стаканчика, качавшегося у него на груди, третий, темноглазый, еще в пижаме, ожесточенно стучал теннисным мячиком по внешней стене.

– Согласна, это не мое призвание. Следующим летом меня уже не заставят этим заниматься. Я посвящу себя чему-то другому.

– Ставлю сто фунтов, что все останется по-прежнему. Здорово, малышня! – крикнул Люк через комнату детям, из которых только один повернул голову и соизволил вяло помахать рукой.

– Каким ветром тебя сюда занесло? – спросила Кэт Люка. – Почему ты не на работе?

– Отец пережидает вымышленные заторы в связи с Олимпиадой. Остальным тем более наплевать. Вчера днем отец опять ходил в самоволку, вот я и подумал: а какого хрена…

– Полегче!

Люк презрительно фыркнул.

– Вот я и подумал: какого черта? Потом вспомнил, что мы с тобой давно не виделись. – Он пожал плечами.

– Умница, – сухо бросила она. – Кофе?

Он покачал головой.

– Вина?

– Который сейчас час?

– Сейчас… – Она сделала вид, что смотрит на часы. – Самое винное время: десять минут одиннадцатого. – Она с улыбкой открыла холодильник Кэролайн, где хранилась выпивка (она обожала Кэролайн за этот специальный холодильник), и достала бутылку с винтовой крышкой. – Лично я заслужила. Никогда не заведу детей! А если заведу, то свалю на Гавайи или еще куда-нибудь, где не бывает дождей. Такая тоска! Охренеть! – Это Кэт произнесла одними губами. – Серьезно, стоит мне задумать какую-нибудь вылазку, как кто-нибудь обязательно устраивает обструкцию. Упрямца не переспорить, поэтому остается только утешать тех, кто со мной согласен, но это требует столько же усилий, сколько потребовало бы переубеждение упрямца. В общем, все сидят на задницах, за окном дождь, и настроение у всех гадкое. Остается в тысячный раз строить горы из подушек. – И Кэт закатила глаза.

Она подставила Люку тарелку с кривоватыми печеньями, украшенными глазурными символами британской олимпийской сборной.

– Не хочу, – предсказуемо отказался Люк. Вряд ли Кэт когда-нибудь вообще видела, чтобы он ел что-то, испеченное реальным человеком в реальной духовке. – Но все равно спасибо.

Кэт уставилась на брата поверх своего бокала с вином. Вид у него был задумчивый, напряженный.

– Признавайся, зачем ты на самом деле явился.

– Говорю, повидаться.

– Нет, – отрезала она с напускной суровостью, склонив набок голову. – Колись!

– Хорошо, – уступил Люк. – Я совершил глупость.

– Тоже мне, удивил! – всплеснула руками Кэт.

– Да пошла ты!

– Следи за своей речью.

Он поморщился.

– Одним словом… Помнишь Шарлотту?

– Конечно, я помню Шарлотту. В свое время мы очень даже дружили.

– А я с ней спал, – шепотом признался он.

Кэт вопросительно посмотрела на него, не уверенная, хорошо это или плохо.

– Мне потребовалось много времени, чтобы изгнать ее из своей жизни. А теперь она… она…

– Снова возомнила себя твоей девушкой?

– Именно!

– А ты этого не хочешь? – Спрашивая, Кэт косилась на блюдо со своим олимпийским печеньем. Она уже сгрызла две штуки; ей не очень понравилось, но она не могла перестать о них думать. Осторожно потянула еще одно, откусила совсем маленький кусочек, как будто печенье не имело к ней отношения, надо же чем-то занять руки – и зубы.