Ханс Кайлсон - Смерть моего врага

Здесь я должен дать объяснение, в какой-то мере извиняющее степень моей тогдашней бесхарактерности. В глазах моих тогдашних приятелей я был слабаком. Позиция моя была шаткой, то есть я сознавал, что мою позицию можно было считать шаткой. В разговорах и дискуссиях я не отличался страстным темпераментом и упорством, слишком многое обдумывал и взвешивал, прежде всего, возможные соображения и аргументы другой стороны. Я уделял ей излишнее внимание. Не могли же все они залезть мне в голову, где противоречивые чувства вызывали такую путаницу. Кроме того (я повторно признаю свою коварную слабость), я сам не до конца понимал, что мною движет. Например: должен был я рассказать им об эпизоде с моим другом? Сердечные дела вызывают смех. Должен был я откровенно уличить себя в малодушии? В том, что пока (именно пока) не могу занять позиции и принимать решения в споре не на жизнь, а на смерть?

Самообман — самая услужливая форма лжи, панацея от всех болезней личности. Он может залечивать даже метафизические раны. Пусть эпизод с моим другом и нанес мне внушительный удар, но он не сбил меня с ног. Наоборот. Это первое и немалое разочарование укрепило меня и подготовило ко всем дальнейшим. Теперь я уже не стоял перед ними безоружным. Оценил ли я эту утрату как успех? Или уже здесь начался самообман? Разве можно одновременно одержать победу и потерпеть поражение? Разве не этого хотел мой друг — левой рукой загрести одно, а правой — другое? Пусть со стороны я выглядел неуверенным, нерешительным, слабаком, никто не мог помешать мне раз и навсегда разделаться со своей слабостью. Может, я таким образом избавлюсь от своих терзаний.

Я был объективен. Я принадлежал к группе так называемых объективистов, то есть людей, которые считают своим долгом рассматривать происходящее свободно, независимо от любого личного мнения. Ибо вообще-то личное мнение вытекает из ограниченности и предрассудков.

Эту позицию занимают не из трезвого рассмотрения всех вещей, хоть такое рассмотрение и провозглашается конечной целью. Нет, она вырабатывается в тяжелой борьбе с нашими страданиями. Даже если наши дела из рук вон плохи, мы обязаны быть выше личных интересов. Потому что может оказаться, что наш противник прав. Тогда нам не останется ничего иного, как добровольно признать его правоту. Тогда рисуйте плакаты и развешивайте их вокруг себя. Устройте демонстрацию и скандируйте: «Мы — ваша беда! Долой нас!» Этого требует человеческое достоинство.

Вот таким объективистом был и я. Душой и телом. Если правилом вашего действия и бездействия вы избрали принцип справедливости, тогда и вашему врагу следует для начала противопоставить справедливость. Разве не так? Идея Красного Креста, которую весь мир рассматривает как величайшее завоевание гуманности (мир и по сей день держится за нее), эта идея, в сущности, оказалась губительной. Ибо она позволяет и даже логически подразумевает, что сначала нужно избить своего противника до полусмерти, а уж потом считать его человеком, таким же, как ты. И соответственно к нему относиться. Сколько раз самые рьяные адвокаты справедливого отношения к собственной персоне оказывались самыми несправедливыми судьями, когда дело касалось их противника. Эти субъекты — просто карикатуры на человеческий род и повинны в том, что самая благородная из небесных добродетелей еще не получила прописки на земле.

Я тешил себя мыслью, что поступаю справедливо с моим врагом. Тогда я еще не знал, почем фунт лиха.

Странной была эта встреча в неурочный час! Не будь я таким усталым после пешего перехода, я бы заставил себя войти в зал. Но не через заднюю дверь. Вот так я и сидел в почти пустом ресторане, где кроме меня в деревянных нишах ужинали только две влюбленные парочки, и предавался своим мыслям. С тех пор как мы расстались с моим другом, прошло уже много лет. Все идеи, которые прокламировал Б., разъезжая по стране, были мне досконально известны. Еще больше подробностей было известно о нем. Он вел великую борьбу, привлекая людей в каждом городе на свою сторону. Для достижения цели ему были все средства хороши. Ему еще приходилось накладывать на себя некоторые ограничения, но его угрозы и предостережения сомнений не вызывали. Он еще не стал царем и богом, властителем жизни и смерти, еще не стал. Или уже стал?

Я сидел за столом в пустом уютном ресторане с приглушенным светом, предаваясь мечтаниям и чувствуя, как отступает моя усталость. Несколько раз появлялся хозяин и с важным видом, не говоря ни слова, возился с чем-то в углу. Я заказал сухого вина из местных сортов винограда, вызревающего на холмах. Прошло некоторое время. Между тем шум в коридоре утих. Значит, всех желающих, до единого, запустили в зал. Парочки в углах и трое новоприбывших посетителей беседовали вполголоса.