Ханс Кайлсон - Смерть моего врага

— Вот как? И кто выступает?

— Б.

Я был так ошеломлен, что промолчал.

— Двери в зал уже закрыты. Больше никого не впустят, — возбужденно продолжал хозяин. — У меня самый большой зал во всем городе. И он уже переполнен.

— Его сторонниками? — с любопытством спросил я.

— Не только, — возразил хозяин. — Хотя у него здесь много сторонников. Есть и противники. Если угодно, я вам устрою местечко в зале.

Он сделал свое предложение по доброте душевной, и поэтому оно не слишком меня встревожило. Он сдает свой зал на вечер, в конце концов это касается его дела, а не убеждений. Его убеждения меня ничуть не интересовали.

Но предложение показалось мне соблазнительным. Я медленно поднялся с места, еще не решив: пойти или остаться. Хозяин принял мое движение за знак согласия.

— Я проведу вас через заднюю дверь, — сказал он так тихо, будто речь шла о конспирации. — Идите за мной.

Все еще сомневаясь, я двинулся за ним. Это была уникальная возможность, я не мог ее упустить. Вряд ли в ближайшее время подвернется второй шанс. И все-таки какое-то неуловимое чувство сопротивлялось моей решимости.

Мы с хозяином скрылись в подвале, прошли по нескольким темным коридорам, поднялись и спустились по лестнице и очутились в каком-то флигеле. Зал, похоже, находился где-то рядом, через каменные стены сюда проникал хаотичный шум множества голосов. Хозяин открыл дверь. Мы оказались на другом конце слегка покатого зала, так что могли заглянуть в праздничный хаос.

Зал был украшен знаменами, флагами и гирляндами, с парапета галерки свисали огромные транспаранты с какими-то воинственными лозунгами. Люди располагались на длинных рядах стульев, за столами с вымпелами. Вдоль стен тоже были расставлены стулья, казалось, здесь занимали места целыми семьями. Между столами и рядами сновали кельнеры в белых блузах, пронося над головами металлические подносы. Все вокруг пили и курили. Все тонуло в сизых клубах дыма и водяного пара. И было непонятно, кто тут сидит, какого образа мыслей придерживается.

— Я поставлю для вас стул, здесь, впереди, — сказал хозяин и указал на край первого ряда. — Вам будет хорошо его видно.

Казалось, он горел желанием доставить меня в зал. Он уже готов был исчезнуть в одной из небольших комнат рядом со сценой (мы стояли у левой кулисы), чтобы принести оттуда стул.

— Не нужно, — сказал я, потянув его за рукав. — Я передумал, мест нет, дышать нечем, идемте отсюда.

Он глядел на меня в полном недоумении. Я захлопнул дверь.

Я не хотел в первый раз встречать своего врага в пивной, где дым стоит столбом.

Мы проделали обратный путь, и я снова оказался в ресторане. Один. В одном городишке, под одной крышей с ним.

Если бы хозяин втащил меня в зал, я бы сидел, так сказать, у его ног, слушал и незаметно его наблюдал. Я мог бы внимать ему, сколько душе угодно, и понять наконец, что он за человек. Но все произошло слишком внезапно. В конце концов, я не для того отправился в пешее путешествие, чтобы так неожиданно встретиться с ним лицом к лицу. Я знал, как пройти в зал. Если бы захотел, мог бы подобраться к нему поближе. Имея достаточно смелости (мысленно я в этом не сомневался), я бы мог совершить вещи, из ряда вон выходящие. Например, подойти к нему во время перерыва и вовлечь его в разговор. Я не скажу ему, кто я и откуда. Просто некто из публики. Сторонник или противник? Я и об этом оставлю его в неведении. Усталость и приступ дурного настроения создавали благодатную почву для появления подобных мыслей. Они крутились и сталкивались в моей голове. В ходе беседы, лихорадочно размышлял я, между нами возникнет не то чтобы дружба, но как бы взаимопонимание. По его манере слушать и возражать я пойму, какое чувство постепенно возобладает. Он выразит сожаление, что до сих пор никто не говорил ему ничего подобного. Я намекну, что мне это понятно, и останусь таким же сдержанным. Что еще я должен ему сказать? Мне постепенно удастся убедить его, что он находится на ложном пути, что его представления о его противниках не имеют ничего, абсолютно ничего общего с реальной картиной. Я не стану говорить: «Погляди на меня и признай, что ты заблуждаешься». Я продолжу дискуссию. Он, конечно, так быстро не сдастся, конечно, нет. Но от меня, от моей тактичности, моей убедительности, от моих аргументов зависит его прозрение. Если бы мне удалось убедить его! Да, тогда я еще держался мнения, что человека можно изменить путем дискуссии. Если бы я мог его изменить, мое восхищение им только возросло бы.