Алексей Макушинский - Макс

— Ничего, пожалуйста.

— Во всяком случае… спасибо, что вы пришли…

Первый звонок: завершение: прощание…

И были еще знакомые; Фридриховы знакомые, например; Максовы знакомые, наконец; его, Максовы, общие с Фридрихом, к примеру, знакомые; персонажи его случайной жизни, если угодно; но и отнюдь, разумеется, не случайные — он тоже и разумеется пригласил их — персонажи его, Максовой, жизни.

Не было Веры: я уже не встречался с нею в ту зиму; не было — и не могло быть, разумеется, Сони.

И в конце концов (второй звонок: прощание: завершение…) я вошел в зал: как зритель; и вместе, я помню, с какими-то — отстав от знакомых — с какими-то… нет, незнакомыми, и уже торопившимися, обогнавшими меня перед входом, — с какими-то, значит, — смешно и странно, не правда ли? — так думал я, может быть, — с какими-то, тоже, зрителями…

Смешно, странно… и разве (я шел по проходу…), разве все это, этот спектакль… вот сейчас, вот сейчас он начнется… и этот шум в зале, уже затихающий… шепот, шорох, шелест программок… и даже эти черные окна (я прощался с ними…), фанерные кресла (прощался…), белые стены… разве не было все это — моим собственным… ах, конечно, конечно, моим собственным выходом — на сцену — на всеобщее обозрение?..

А между тем, я сидел — как зритель — в третьем ряду; я видел, наискось, во втором — Алексея Ивановича, твердый профиль его, уверенный и спокойный, воротничок рубашки, руку на подлокотнике кресла… я подумал вдруг, что — вот, ему, Алексею Ивановичу, совершенно и вполне безразлично, видят его или нет; он стремится сам — видеть; он себя — не показывает… Я был рад, что он здесь; его присутствие как будто уравновешивало что-то во мне…

Сцена вспыхнула, свет в зале погас.

— Вот, следовательно…

И вот он вышел — из-за кулис; остановился; оглянулся; дошел до рампы; все; встал.

— Вот я стою здесь, стою перед вами…

А я сидел, как зритель, в третьем ряду; в темноте; укрывшись и спрятавшись… и я очень хорошо помню, теперь, как он вдруг попал в некий тон, и тот страх, почти ужас, который — само собой разумеется — охватил меня, когда я увидел его на сцене, исчез — и больше не возвращался…

— И конечно, впоследствии, здесь, у этого моря, сидя, к примеру, в его, Максовой, повисшей над землею мансарде, мы пытались вспомнить, во всех подробностях, — и он, Макс, во всех подробностях, рассказал мне — как это было…

Он вышел на сцену: он тут же остановился; он сделал один шаг: остановился; сделал второй: оглянулся; третий: опять оглянулся; он еще видел Сергея Сергеевича, стоявшего за кулисами: Сергей Сергеевич, из-за кулис, смотрел на него, Макса, почти — говорил он — с мольбою; и лишь увидев, после третьего шага, этот взгляд, почти умоляющий, он все-таки — замирая от страха — но все-таки — замирая от ужаса — дошел, наконец, до рампы.

Но стоять: перед рампой, было еще страшнее; и выдержать эту первую паузу было — почти невозможно.

Он вышел на сцену — но зал еще не затих; еще — он стоял перед рампой — еще слышался шорох, шепот, шуршание; он заложил руки за спину; и вот, понимая — нет, нет, он так не думал, он понимал это — понимая, еще и еще раз, что он должен выждать, дождаться, — добиться, — чтобы зал затих, наконец, он молчал, следовательно: молчал перед рампой, заложив руки за спину, глядя в зал и не видя — почти ничего…

Страшно? — Да, очень страшно.

И чем дольше молчал он, тем тише делалось в зале, и его собственное молчание — говорил он впоследствии — со всех сторон, как некая завеса, окружало и окутывало его; и в конце концов, когда сделалось совсем, совсем тихо — я помню это ощущение тишины, почти осязаемой, — он, Макс, разрывая завесу, вовремя, в самое время, но, я помню, каким-то неузнаваемым, не своим голосом — глухим и тут же пронзительным — начал, наконец, говорить.

— Вот я стою здесь, стою перед вами…

И это было, я помню, так, как будто тишина, сгустившаяся над залом, над сценой, вдруг дала трещину, и рухнула, и обвалилась…

— Я стою здесь, один… я смотрю в зал… я говорю…

— Все пропало, все кончено…

И лишь на второй, на третьей, может быть, фразе — я еще сам не знаю, что я скажу — он вдруг попал в некий тон: и вдруг нашел некий жест — для него самого, Макса, — для меня, сидевшего в зале, тем более неожиданный — вытянул руку, ладонью вверх, к залу — сжал ее в кулак — и тут же, но очень медленно, вывернув ее, пальцами вниз, разжал — опустил… и вместе с этим тоном, жестом, нашел, конечно, и ту… да: волшебную, да: неподвижную точку, с которой уже сама собою, упала — во вновь образовавшуюся, сгустившуюся, собравшуюся вокруг него тишину — и следующая, четвертая, и следующая, пятая, фраза… и когда он нашел их, этот жест, этот тон, эту точку, спектакль, сразу же, пошел полным ходом; страх исчез и больше не возвращался; и он, Макс, ни о чем, конечно, не думая, не успевая подумать, лишь с тихим и радостным удивлением отмечал про себя, что — вот, все получается, — сбывается, удается…