Леонид Гиршович - Арена XX

Объяснение другое. Васильевскому нужно с кем-то встретиться, кого-то предупредить, того же Михаила Трауэра, что было бы логично. (Если и правда Трауэра, то пьеса провалилась. Ее срединная точка – встреча-сюрприз: персонаж лично представляется своему автору.) Мысль поймать лягушонка в коробчонку не нова [67], непонятно только, зачем запирать его в шкафу – чтоб не сбежал? Он же по доброй воле явился: «Желаю разбить собственный кумир. Вот он я, ваш комсомолец!» Вдруг передумал? В шкафу вообще не запирают, на то есть чулан. В шкафу либо от кого-то прячутся, либо кого-то прячут. За отсутствием обычного шкафа это делают в сейфе. Bon, никто не должен его здесь видеть. Почему же так брутально? Почему «стреляю без предупреждения»? Вместо того, чтобы совместно разыграть водевиль. Тем более, что он в любую секунду может завопить: «А-А-А-А!» Или примется колотить руками и ногами, биться головой о стенки. Самое невероятное – оно же самое верное: Васильевский сошел с ума. Можно поставить точку. Творение спятило. Но это лишает жизнь Творца всякого смысла. А жить так хочется! Поэтому предпочтительней иное объяснение. Несколько раз произносилось слово «шантаж». Васильевского шантажируют какими-то разоблачениями. Коммерческого характера? Нам подозрителен сейф, надежно скрывающий пустоту. Предположить, что ее компенсирует тайник в ножке стола? А почему в дальнем углу так странно потупился диван? Пришествие комсомольца Карпова придало делу непредвиденный поворот. Все вот-вот откроется – ну, сколько он намерен продержать его взаперти, час? От силы два?

«Держу пари, Родиона Родионовича здесь нет. А для полной уверенности, что я никуда не денусь, положил меня в сейф». («Сытый голодного не разумеет». Скажи мне, кто из них двоих «голодный», и я скажу, кто ты.)

С легкостью выйдя из заточения, наскучившего ему уже через минуту – темнотой, духотой, невозможностью удобно расположиться, – Берг убедился, что пари он выиграл: в кабинете никого не было. Подергал двери. Одна из них, в коридор, была снабжена французским замком. Можно, уходя, захлопнуть ее за собой, а можно лишь прикрыть и тогда в любой момент вернуться. На столе лежал размноженный на ротаторе и сброшюрованный список телефонов и адресов. Трауэровского среди них не оказалось, но был телефон и адрес хозяина кабинета. Поверх красным карандашом написано: «Правление» и номер телефона. Написанное через «и», да еще от руки, оцарапало взгляд [68]. Отдельные слова порою вдруг царапались (так на московской улице Николай Иванович вдруг ловил себя на эмигрантской привычке: при звуке русской речи подавлять непроизвольное движение головы).

Он снял трубку и назвал номер. Соединение длилось так долго, что быстрей было бы добежать – как в комедии Бастера Китона.

– Правление дачного поселка, алё.

– Алё, это говорит Васильевский. Вы меня узнаете?

– Здравствуйте, товарищ Васильевский. Я вашей супруге уже сказал, на такие замки спрос, а скважню они не хотят, ключ, говорят, как от чулана. Хотят французский. А где я его по магазинной цене возьму? Только у частника. Пятьдесят – это еще по-божески. Вон Голубы себе вставили за семьдесят. А то скважню в минуту врежу. Решайте.

– Мне нужно время подумать.

Прошло больше двух часов, а он все «думает», развалясь на диване с книжкой. Оттиснутое типографским способом имя обладает над ним чудесной властью [69].

Стрелки часов подтверждают худшее из опасений: Васильевский рехнулся. Но пока в Кремле неусыпно светится ночами напролет некое окошко, голодная смерть нам не грозит. Стрелки усов не знают ни сна ни отдыха, а с ними тикают и пульсируют рабочие кабинеты больших и малых начальников. Один из них, по-собачьи отряхнувшись после ванны, сидит весь обмотанный дефицитнейшей кинопленкой. «Граница на замке», «Верные ребята». Ждет, когда хозяин скомандует: «Ингус! Сюда!». А значит, буфеты первой категории тоже не дремлют. Открыты двадцать пять часов в сутки. Нет, голодная смерть нам не угрожает, пока в нужнике Кремлевского полка по ночам горит свет.

Николай Иванович, заложив дверь карандашиком, чтоб ненароком не захлопнулась, сходил в буфет, назвал еще не сменившуюся буфетчицу по имени, и припомнившая его Устя отпустила ему полдюжины пирожных.

– С вас двенадцать рублей двенадцать копеек. Может, без сдачи будет?

С приветливым выражением лица он отсчитал без сдачи.

– И, пожалуйста, выложите красиво, у товарища Васильевского иностранные гости… да-да, вот на этом блюде, замечательно.