Леонид Гиршович - Арена XX

– Ладно, пусть будет на совести вашей команды.

Ирочка плохо отгадывала шарады. Лучше всех Коська Стеценко. Папа его отца не любит. А она не любит Коську.

Слышит, как объясняют тому, кто действительно не в курсе событий – всегда ведь кто-то гостит, непосвященный: «Красавица была, с одним летчиком на моторке перевернулись и утонули». Другие поправляют: «“Утонула”… (Скажешь мол.) Была мастер по плаванию. На мотоцикле перевернулись». Что на моторке жужжать, что на мотоцикле.

– Вице-президент, – рассуждает Коська. – Вот ключ к разгадке.

– Спартак… вице-президент…

– Значит, не Спартак.

– Показываем целое, – говорит Владка. Стоит, ни на кого не смотрит – воображуля номер пять вышла в город погулять. А перед ней вся команда опустилась на одно колено, прижимают обе ладони к сердцу: «Кармен, когда ты полюбишь нас?» (Скорее в Большом запоют на языке оригинала, чем она полюбит их.)

Стеценко в глубоком раздумье.

У Ирочки сейчас мама тоже на Черном море. Тоже отличная пловчиха. Что еще «тоже», красавица? Красс подавил восстание Спартака. И «вице».

– Красавица!

Присоединиться к компании, звонче всех петь, в упор не видеть мушиные парочки, всю жизнь вспоминать, какие замечательные ребята были в нашем классе, какие замечательные учителя были в нашей школе и как в то тяжелое время люди помогали друг другу – и умереть в начале будущего тысячелетия в еврейском старческом доме в Бостоне.

– Скоро, ребятки, уже будет готово, несите тарелки, – послышался голос Уткина.

Со своей посудой не приходят, а напрасно. Ее всегда не хватает, особенно стаканов. «Где пьют, там и бьют» – еще одна крылатая фраза Леонтьева-Щеглова в объяснение того, почему в распивочной артисту Рябых набили морду.

Дамы, по обыкновению, пили красное, мужчины белую (выражаясь по-нашенски, дамы крапплачок-с, мужчины строгую). Норма? Не спрашивайте. «Как наши деды выпивали».

– Товарищи, внимание, тост!

Но никто внимания не обратил. Тост – это за столом. Это у кого на лужайке столы составлены цугом, у тех тосты произносятся с частотой аллергического чихания. А у нас «ужин на траве», все по-французски: каждый где-нибудь примостился со своим шашлыком.

Как кузнечик средь некошеной травы – граненый стаканчик. Другим в одиночестве было бы тошно – только не Родиону Родионовичу. Мало ли кого от чего тошнит: «Один жир…». А Родион Родионович любит. Немного жареного жирка не повредит, бараньего. «Плов без курдюка это как женщина без ягодиц». Неплохо? А еще где-то прочел: «Путь к сердцу мужчины, как известно, лежит через желудок. Предпочесть котлетам шашлычную – то же, что от своей благоверной сходить “налево”». А от мужей ходят «направо»? «Мальчики налево, девочки направо»? Люська стоит со Щеглихой. Со Щеглихой же не о чем разговаривать: Олег то да Олег сё…

Бесчувственными, непослушливыми пальцами Родион Родионович взял с земли недопитый стакан и укоризненно посмотрел на него, словно говоря – ему, стакану: «Эх ты, земляк…»

Для людей умственного труда дисциплина мысли есть разновидность трудовой дисциплины, «важнейшего условия социалистического труда» (Серго Орджоникидзе). Родион Родионович был идеальным работником умственного труда: ни одной посторонней мысли, в частности о содержимом своего сейфа – как вскоре уже можно будет сказать о том, кто в нем содержится. Будет день, будет пища (слышишь ты, мумия?). Управленец тех лет, как птица небесная: жив настоящим. Он подобен духу. Он тоже распят на пересечении прошлого и будущего и лишен протяженности – человеческое Я в чистом виде, вне времени сущее.

Стакан выскользнул и опрокинулся. Переложил шашлычный клинок в левую руку – рискуя уронить и его. Кто не рискует, тот не пьет. А кто пьет, тот рискует. Риск себя оправдал.

– Люсь!.. Лю-у-усь!.. Будь добренька, налей.

– Может, не надо больше, Родя…

– Что-о? Пойдет налево – песнь заводит, направо – сказку говорит? Налей, говорю…

Хлопнул. Кусок баранины, как есть, целиком, очутился во рту, был прожеван и проглочен.

А вот Уткин, художник по шашлыкам, сам от своих художеств так и не вкусил – настолько отдался творческому процессу.

– Последний, дядя Шура. Чего теперь?

– Теперь посмотрим, что получилось.

Федина бабушка всегда качала головой: ребенок ничего не ест. («Ах, мама, ну оставьте». – «А я тебе повторяю…») Вопрос «Ты хорошо кушаешь?», который нередко задают взрослые (теперь, впрочем, редко), не казался бабушке праздным. Чем только она не пичкала внучка, всякими супами и кашами, пока родители горели – один на пятом этаже Дворца Лиги Наций, в кабинете с видом на Женевское озеро, другая в МОПРе [62].