Леонид Гиршович - Арена XX

– Что отец? – Васильевский, надо сказать, откричал тестя: кому хочется иметь тестя-спецпоселенца. Через Шумяцкого выхлопотал Борькиному деду путевку в жизнь – на кинокомбинат имени Белы Куна, а там Фому Григорьевича оформили истопником, в Крыму-то.

– Не знаю. Хорошо, наверно.

Старик первым никогда не напишет – и правильно делает. В его положении сидят тише воды, ниже травы.

Потом пошли на речку.

– Трусики взял? Гаврик тебе передал? На полочке слева в шкафу…

– Угу.

Родион Родионович снова стал как день ненастный. Он когда мрачнел, то становился тих, молчал. И без того дома он был немногословен, как те, кому с утра до вечера приходится распоряжаться, лавировать, принимать единственно правильное решение, следовать верным курсом. Раззудись, плечо, размахнись, рука и никого при этом не задень. У большинства сталинских управленцев привычка держать язык за зубами настолько сделалась второй натурой, что постепенно они вообще разучились говорить. Почему депрессия – профессиональное заболевание клоунов, а у актеров немого кино рты не закрываются?

Он разбежался и прыгнул с мостков. Девочки, над головами которых он пронесся, перестали шептаться. Вопреки своим косичкам, энтузиазму и носочкам, они отнюдь не были дочерьми царя Никиты – равно как и дочерьми царя Даная, за сексуальное чванство расплатившимися галерой. Нет, эти культурные девочки о своем, девичьем, высказывались – хоть и культурно:

– А знаешь (шепотом), Он с волосиками…

Они замолчали. Над головами по дощатому настилу, как по ксилофону, застучали босые ноги Родиона Родионовича. Плюх!

– А откуда ты знаешь? (Шепотом.) Ты что, Его видела? – священный трепет, горящий куст, «триграмма» (три буквы, невыговариваемые, как имя Бога).

Когда Родион Родионович был здесь неделю назад, еще не темнело так поздно. Нынче же, в двенадцатом часу сидя большой компанией у костра, они любовались панорамой догоравшего неба над тихой рекой. («Состояние души лирическое». Дневниковая запись.) Пели:

К Тамаре Максимовне Угоревич приехал племянник, слушатель РАБ (Ростовская академия бронетехники).

– Если раньше артиллерия считалась богиней войны, то теперь бог – это танк, – говорил он в расчете на Людмилу Фоминичну, которая, когда пела, бывала необыкновенно хороша. Она сидела, обхватив руками колени, голова запрокинута, что подчеркивало лебединый очерк шеи, на лице – последний луч пурпурного заката.

– Ничего, исход сражения может решить и царица-тачанка, – проворчал Митрофанушка, как прозвали анималиста Грекова. Митрофан Борисович сперва обижался, потом смирился.

– А как же авиация? – спросила заинтересованно шестнадцатилетняя Ирочка, дочка престарелого академика Бруха («И на Бруха бывает проруха»).

– Авиация, конечно, важна, но бомбардировка тылов противника не является решающим фактором. Полностью уничтожить промышленность противника с воздуха невозможно. Для этого понадобились бы сотни, если не тысячи бомбовозов. Но общее деморализующее воздействие глубокие авиарейды оказывают. Благодаря им набирает силу рост антивоенных настроений среди трудящихся. Это может повлечь за собой восстание народных масс. Я правильно говорю, Валентин Христианович?

– Абсолютно, – сказал бывший полпред.

– Эх, молодежь… Вот забияки, – вздохнула Тамара Максимовна, думая совсем о другом. «Клава говорит, что Леонтьевым-Щегловым два тюка парного мяса привезли. Интересно, кто зван?» Тамара Максимовна с Валентином Христиановичем – нет. Ее это грызло. – Сперва поучиться надо, товарищ будущий маршал бронетехники. Показать себя еще успеется. Мы долго еще будем окружены врагами. Так я говорю?

– Абсолютно.

Родион Родионович смотрел на жену: нет, он не жалеет. Но сниматься не пустит. Леонтьев-Щеглов перехватил взгляд Васильевского.

– Ну что скажешь, дачный муж?

«Дачный муж?!» – все же сообразил, что это еще не «рогоносец». Пора перечитать Чехова. Братец-то Антон Палыча в Голливуде. И один брат Покрасс там же [61]. Так что все возможно (касательно чайника с родимым пятном). Сниматься Люське категорически не даст. Пока он жив, не бывать этому. А если кто сманит? А мы королем пойдем. В смысле Фомой Григорьевичем, это наш бронепоезд на запасном пути.