Михаэль Эбмайер - Холодные ключи

— Что ж, неплохо, — продолжала она, — посмотришь мир.

— Илька. Хотел спросить. Перед отъездом у меня будут выходные. Может, мне приехать в пятницу или субботу в Мюнхен?

— В Мюнхен, значит. Это ещё зачем?

— Потому что я… Илька, ты знаешь… восемь месяцев…

— Так ты для этого звонил?

— Ну, я же сказал, я тут, это…

Она вдруг расхохоталась. И отрезала:

— Забудь.

— Но мы же…

— Что?

— Нам же было…

— Ошибка, Матиас. Это была ошибка. Точка. И мы в разводе. Хоть это–то тебе понятно?

— Да. Да, конечно.

— Вот и оставь меня в покое. Поезжай себе в Сибирь, а меня оставь в покое. Тут и без тебя, — она помедлила, потом решилась, — тут и без тебя тошно.

И когда он не нашёл ничего лучшего, чем пробормотать «да я знаю», она сразу же бросила трубку, а он как раз собирался ещё разок переспросить насчёт плетёного кресла, точно ли оно ей больше не понадобится, можно ли его выбросить или кому–нибудь отдать. В тот вечер он ещё дважды пытался ей дозвониться, но оба раза его сбросили после третьего гудка.

В четверг перед отлётом фрау Виндиш выдала ему в лощёном пухлом конверте грамоту, вставленную в рамку, и, сверх того, с наилучшими пожеланиями от герра Фенглера, книжечку «Русский язык шаг за шагом». В тот день Блейель чувствовал себя совсем неважно, и ему было стыдно, что он снова явился в жалком состоянии. На этот раз причина была вовсе не в алкоголе. Ему приснился кошмар, кошмар про Ильку. Ничего сексуального, за это, конечно, спасибо, потому что после того разговора с ним регулярно происходило нечто постыдное. Такого и раньше–то никогда не бывало. А уж после развода и подавно. Ему снилась Илька, обнажённая, в постели, она с ним, и всякие подробности, о которых он не смел потом вспоминать, и каждый раз он просыпался в глубочайшем смущении от своего возбуждения. На этот раз сон был совсем другой. Илька сидела напротив, за грубым столом в неопределённом месте. Они разговаривали. При этом ему мешало сразу два обстоятельства. Во–первых, какой–то громкий шорох и треск не давал ему понять ни слова из того, что она говорила. Во–вторых, как он ни напрягал связки, он не мог издать ни звука. Ильке его потуги совершенно не нравились, и она бесилась на него всё больше. До этого момента Блейель, которого сны вообще–то не очень занимали, видел всё очень чётко. Но потом речь отошла на второй план, а на первый вышли её глаза. Огромные, как блюдца, они вращались всё быстрее и быстрее, как переливчато–синие, потрескивающие спирали. Блейель знал, что глаза настоящей Ильки тёмно–карие, почти чёрные, и такое резкое изменение цвета, размера и прочих свойств его напугало. «Значит, возвращайся один», неожиданно услышал он, но кто это сказал, непонятно. В следующую секунду из глазниц черепа Ильки выстрелили два больших переливчато–синих червя. Он едва успел пригнуться, они чуть не задели его за макушку. Глядя снизу, он вдруг заметил, что череп, из которого улетели глаза, превратился в выцветший скомканный тряпичный ком. И тогда он закричал.

— Очень мило, благодарю, — услышал он себя со стороны, держа конверт и разговорник, и тут через открытую дверь в конференц–зал до них донёсся какой–то шорох. Фрау Виндиш сразу же метнулась туда, Блейель помялся и двинулся следом. Они не обманулись, Фенглер действительно выбрался из кабинета и, опираясь на палку, ковылял к приёмной.

— Герр Блейель, стойте, где стоите. Услышал, что вы пожаловали, и захотел попрощаться и пожелать вам приятного путешествия.

— Большое спасибо. Огромное спасибо. — Пожимая руку старика, он несколько раз наклонил голову. Фрау Виндиш заняла позицию в трёх шагах за Фенглером, словно опасалась, что он повалится и придётся его подхватывать. Патриарх это заметил, мотнул головой в её сторону и подмигнул Блейелю.

— Надолго задержитесь в Кемерово?

— На восемь дней. Господин из турбюро на этом настоял, сказал, что иначе сложно будет перестроиться со временем.

— Восемь дней, это же всего ничего, герр Блейель. Я бы на вашем месте, наверное…

Он не стал оканчивать фразу, улыбнулся и махнул рукой.

— Поезжайте, осмотритесь. Как вернётесь, может, порасскажете чего.

— Обязательно, с удовольствием!

Переливчато–синие черви. Гадость какая. Оставалось только надеяться, что кошмары про Ильку наконец–то прекратятся. Если бы у Блейеля был выбор, он предпочёл бы сон про любой, самый позорный провал у Галины Карповой, лишь бы не видеть больше такую гадкую, изнуряющую ахинею. Только вот про Сибирь ему ничего не приснилось ни разу.