Михаэль Эбмайер - Холодные ключи

Фрау Ворошиной он оставил на кухонном столе конверт с десятью тысячами рублей. Дни напролёт он оттирал матрас. Пятна побледнели, но и разрослись, а обивка прохудилась. Прежде чем прибегнуть к мылу и средству для мытья посуды, он — был вторник, и ему помогли сто грамм водки — голышом бросился на кровать и присосался смиренным ртом к смоченным чистой водой местам. Но эта попытка растворить и поглотить драгоценную субстанцию не возымела никакого эффекта, если не считать эрекции алчущего. Он купил простыню, бежевую, как и сам матрас, и постелил её перед отъездом. «Новая кровать», прошептал он, поправил святое семейство и ответил на салют Исусика.

Вытянув губы трубочкой, смотря из–под нахмуренных бровей прямо перед собой, он ехал по шоссе на юг, в направлении Новокузнецка, и надеялся, что похож на русского. Обгонять он не решался, только сорокотонку, на прямой дороге, когда три водителя проделали это до него. Каждые несколько минут на обочине стояла полиция.

Снова в краю духов. Смеркалось, и в разбросанном городе Мыски, на месте слияния Кара — Тома и Мрас — Су, он не сразу нашёл нужный поворот, несмотря на вспомогательные средства — рисунок Ак Торгу, который он берёг, как карту сокровищ, объяснения Сони, которые Артём записал и передал ему при молчаливом прощании, и атлас Кемеровской области. Маленькая «Лада» кряхтела на неровной дороге, первые таёжные вершины благожелательно махали водителю на вечернем ветру. Он знал, что если обернётся или посмотрит в зеркало заднего вида, на котором висела соболья лапка, то увидит на заднем сиденье детину, рассевшегося на сиденье, с косичкой, подрагивающей в такт, и поэтому смотрел только перед собой. Всё равно айна ничего не мог ему сделать, по крайней мере, пока он пел «Песню волчицы», а её он пел безостановочно, как только начало смеркаться. Он даже нарочно въехал в огромную выбоину, чтобы мучитель прикусил себе язык. И:

Грянул он высоким, крепким голосом. На дороге в Сибири. Собственными силами и с помощью шаманки. Всё глубже. Его путь только начался.

— When can I see you again? When can I meet Kiné? [101] Когда я снова увижу тебя? Когда можно встретиться с Кинэ?

— Матиас…

— Please, tell me. I'm very serious. [102] Пожалуйста, скажи. Я очень серьёзно.

— Oh. Это сложно . — Она нахмурила лоб с одновременно вопросительной и непроницаемой улыбкой.

— Ak Torgu. Katja. If you want, I can come to Myski. To Chuvashka. [103] Ак Торгу. Катя. Если хочешь, я приеду в Мыски. В Чувашку.

— Чувашка?

— Чувашка, да, да! Здорово! Tell me when. Next — суббота? Saturday? [104] Скажи, когда. В следующую — субботу?

Улыбаясь, она покачала головой и, тихо вздохнув, повторила, суббота.

Этого вполне достаточно. Твой шанс, героический рохля. Всё глубже и глубже, и вот он, не прерывая свою песню, песню Ак Торгу, коротко рассмеялся, потому что снова увидел аллею с патриотическими деревьями. К ней, а потом вместе с ней дальше. Куда она захочет. В бескрайность. Он увидит Алтай, увидит Туву, и Обь, и Енисей, всё дальше, увидит октябрь и ноябрь и непредставимые месяцы после них, будет лелеять маленькую девочку, носить бубен возлюбленной, бубен и кай–комус, волчью шкуру и плётку, будет сам раскладывать её столик с дисками, петь с ней, если она захочет, или, может, танцевать под её пение, или стоять наготове за сценой, он выучит шорский язык. Он будет любить её и будет с ней, будет очень крепко держать её, и она будет очень, очень крепко держаться за него, и черешок никогда больше не взорвётся, он будет делать всё, что она захочет, ведь жизнь только началась.

Первые деревянные дома на извилистой улице — ему показалось, что он вернулся домой. Да, именно так.

А если её там нет?

Татьяна и Юрий ему помогут. Несомненно.

А если он окажется перед запертой дверью?

Переночует в машине. А утром напишет ей сообщение.

А вдруг дверь откроет не она, а тувинец?

Глупые мысли.

Или милиция?

Застарелая дурная привычка. Обратного пути нет!

Вот песня его победы. По волчьему следу. А большая стрекоза, которая шмыгнула мимо стекла и опустилась в придорожную траву, чтобы умереть — так это морок злыдня на заднем сиденье, потому что он пел недостаточно громко. Перед глазами возникла картинка, будто ему — нет, не в Штутгарте, а Мокмюле — поставили надгробный камень с выбитой стрекозой и надписью: «Пропал без вести в Сибири». Кто бы поставил ему камень, родители его умерли, других родственников не было, с бывшей женой он расплевался (и она рада до небес, что избавилась от него).