Михаэль Эбмайер - Холодные ключи

— Отдашь Соне тысячу четыреста за вылазку на болото, и мы квиты.

Они стояли посреди комнаты. Артём опирался на спинку стула, Блейель лицом к Германии; осознав этот факт, он отвернулся к окну. Волосатик это заметил, отпустил стул и передвинулся так, чтобы Блейель снова увидел за ним карту.

— Я должен заплатить тебе за перевод.

Артём пожал плечами.

— И я оплачу твои услуги, я настаиваю!

— Мои услуги оплатить ты не можешь.

— Конечно, мо…

— Нет.

Блейель, в свою очередь, поменял позицию и передвинулся к окну.

— Понимаю, что тебе надоело со мной возиться. Но за то, что ты делал до сегодняшнего дня…

— От тебя я не возьму денег, Матвей.

— Пожалуйста, прекрати меня перебивать.

Ему и так было сложно говорить. Он должен быть благодарен переводчику, благодарен — и точка. Своему спасителю, своей тени, человеку, который полагал, что чересчур расповадил его, Блейеля.

— Тысячу рублей в день, — сказал он, не подумав, сколько это.

Артём прыснул и помотал головой.

— Даже и не пытайся.

— А что тогда?

— Правда хочешь знать, что?

Нет, подумал Блейель, не хочу.

Сам виноват.

— Пора бы тебе поискать в себе крантик, давление приспустить.

Не отвечай, велел он себе — но тщетно.

— Именно поэтому я ещё здесь. Потому что нашёл свой крантик.

Он стоял в самом начале пути. Ещё не понимал, что к чему. Но он не должен отчаиваться. И позволять себя стращать.

— Матвей, ну что ж ты так промахнулся–то. Для такого… как это по–немецки… такого выкидыша тебе надо было ехать в другое место, но уж никак не сю…

Он осёкся, потому что дверь распахнулась, хлопнув о платяной шкаф, и горлодёр, широко расставив ноги, уже стоял в комнате. Нарочно для этого выхода он прицепил на грудь что–то серебристое, явно орден. Зыркнул туда–сюда, расхохотался, хлопнул себя по ляжкам и замотал башкой с выпученными глазами в сторону Артёма, делая при этом жесты, показавшиеся Блейелю непристойными. Волосатик произнёс что–то резким тоном, сначала по–русски, потом вдруг по–немецки: «Да когда ты, скотина, наконец сдохнешь!», Блейель вздрогнул и на секунду подумал, что это говорится ему. Но нет, пожелание предназначалось мужичине, и иностранный язык его явно взбеленил. Он сжал кулаки, словно готовясь наброситься на Артёма. Потом схватил с пола рюкзак с вещами Блейеля и принялся обрабатывать его правой. Гость испугался за соболью лапку, но кроме «Ньет, ньет!» ничего не мог выговорить, а Артём выкрикнул по–немецки одним духом:

— Ты, Дмитрий Андреевич, скоро сдохнешь, и тогда мы позаботимся о том, чтобы тебя закопали поскорее, и тогда мы отпразднуем, все вместе, да, да, мерзавец, не переживай, в этом самом рюкзаке тебя и похороним!

Дальше он продолжил по–русски, пока Дмитрий Андреевич не зашвырнул в него этим самым рюкзаком.

— Хватит!

В дверях стояла женщина, маленькая, крепенькая, с чёрными кудряшками — явно мать Артёма. Те же нос, рот, подбородок. Сын положил рюкзак на кушетку и пренебрежительно махнул рукой. Противник застучал себя в грудь, по ордену, и начал было что–то доказывать, но маленькая женщина снова на него шикнула, и он ретировался.

— Добро пожаловать, — произнесла она, переводя взгляд с Блейеля на потолок. Приглашение выпить чаю он отклонил, хотя и она ему сразу понравилась, и буян скрылся — вероятно, отступил в другую комнату. Но Блейелю хотелось подумать в тишине. «Дорогу сам найду», уверил он, вручив Соне, переодевшейся в домашние сиреневые брюки клёш, деньги за поездку. Соне и матери он, кланяясь, пожал руку, Артёму кивнул — и вышел с чемоданом в подъезд, не понимая, что же разыгралось в квартире.

В гостинице «Анилин» ему не удалось продлить регистрацию больше, чем на семь дней. Его поселили в той же самой комнате. Лёжа на розовом покрывале и разглядывая картины — сахарную пустыню справа и космических динозавров слева, он подумал, гордо и растроганно, что теперь и в Сибири есть места, которые ему знакомы.

Время подумать в тишине. Стоял день, очень хотелось есть — но через несколько минут он уснул и проснулся наутро в одежде.

В столовой он съел весь завтрак, и сутулая повариха впервые одарила его улыбкой. И когда он отложил вилку и нож, то не мог вспомнить ни одного сна.

Это хорошо.

И ещё хорошо, даже очень — у него был номер телефона Ак Торгу. Жаль только, что чуда не произошло и за ночь он не овладел русским.

И ещё хуже, всю свою утреннюю уверенность он оставил в столовой. В комнате она испарилась напрочь. В расстройстве он застыл у разбросанной постели.