— Жуткий случай! — проворчал Силаев.
— Упало оно на пол, стою и матерюсь сквозь зубы. Потому что теперь по новой полоскать нужно. Потащил я бельё в ванную, всполоснул, опять выжал и после этого, не будь дурак, на всех дверях в квартире развесил. Двери, думаю, не подведут. А потом поехал к свояку на капельницу.
— Да, попал ты в историю, — сказал Курочкин. — Не позавидуешь.
— Ты думаешь, это всё? Щас! Было у этой истории и продолжение!
— Не может быть! — поразился Силаев. — Что же ещё?
— А вот что: прихожу вечером домой — ёлки–палки, что такое? По всему дому лужи, сырость страшная, душно, дышать нечем. Пот с меня после капельницы, как горох. И есть хочется ужасно!.. Стал я собирать с пола воду. Ноги не держат, в голове карусель. Ну, думаю, умру сейчас, — и никто не узнает, где могилка моя. Снял я потом бельё с дверей — и за сердце схватился!
— Что ещё такое? — нахмурился Курочкин.
— Оказывается, на верхней кромке дверей пыль лежит тонким слоем. Со стороны–то оно не видно, а на белье грязные полоски всё–таки остаются. Прежде, мужики, протирать двери надо, когда бельё на них сушите!
— И что же ты?
— Известно что: полоскать… А потом опять сушить. И лужи собирать с пола. И ужин себе готовить. И заново на лоджии верёвки вешать, то есть сверлить железобетонную стенку, вгонять шурупы и всё такое. А потом ещё бельё это треклятое гладить!
— Да гладить–то зачем? Неужто без этого нельзя?
— Судите сами: приедет жена, а у меня все простыни выстираны, но не выглажены. Скажет: «Подозрительно: неделю меня не было, а мужик перестирал простыни. Небось, грешки какие–то свои прячет…» Нет, нужно, чтоб всё было, как прежде.
— Тоже верно.
— А как гладить бельё, когда любая простыня размером с комнату будет? Ну, расстелил я эти простыни на полу, стал ползать по ним с утюгом — ни черта не выходит. Краска половая давно высохла, а тут, утюгом разогретая, стала вдруг к тряпкам прилипать… вернее, сами тряпки к полу липнут… короче, одну простынку я загубил. Дня через два догадался складывать бельё вчетверо и гладить через все слои…
— М-да, долгая история, — задумчиво произнёс Егорыч.
— Одним словом, вот что я вам скажу: что мы такое без наших женщин, а, мужики? Нули и больше ничего! И зря вы на них бочку катите. Верно когда–то сказал поэт Михалков: «Бабы всякие нужны, бабы всякие важны».
— И то верно, — кивнул головой Егорыч. — Никто и не спорит.
Тут Липягин выпрямился и сказал:
— А раз так — наливайте, теперь уж по последней…
— Так это, оказывается, тост, — обрадовался Курочкин. — Давай, давай…
— Выпьем за них, за наших женщин. Доля у них, прямо скажу, нелёгкая, упаси нас бог от такой…
— Может быть, ты и прав, — мрачно согласился Силаев. — Всё–таки жуткое это дело…
Они молча выпили и закурили, удивлённо прислушиваясь к праздному цвириканью сверчков и к ночной тишине, плотно окутавшей уснувший глубоким сном двор.