Оксана Даровская - Браво Берте

– Мне больно, – не выдержала она.

– Так и должно быть – больно, очень больно. – Он еще раз пружинисто надавил ей на спину и вдруг отпустил, сжалился. – Все, перерыв десять минут.

Он сидел, вытянув ноги, на досках сцены. Одновременно был похож на Мефистофеля и Иисуса на камне в пустыне. Она встала со стула, подошла к нему, осторожно присела на корточки рядом, сказала, потирая позвоночник:

– Георгий… я не хочу быть настолько раздавлена в танце. Мне кажется, есть вещи сильнее любви.

– Например?

– Например, творчество.

Он поднял глаза, посмотрел на нее долго, ей показалось, он смотрит вглубь нее, видит, как кровь бежит в ее венах, как работает сердце, как дышат легкие.

– Любовь и творчество равновелики. Взаимосвязаны. Нет любви – нет творчества. От вас, Берта, здесь ничего уже не зависит. Тут вступают в силу высшие духовные монады. Там, и больше нигде, – он показал пальцем вверх, – решается, вернутся к вам силы творчества или нет. Именно там рушатся и созидаются земные проекты, а заодно наши судьбы.

Слова его действовали поразительным образом. Это был гипноз. Окажись на его месте кто угодно, она возмутилась бы, обязательно стала спорить. Она хотела возразить и сейчас, а вместо этого поднялась с корточек и осталась стоять перед ним молча. В этом балетном человеке жила удивительная, порабощающая энергия, заставлявшая ее, вечную упрямицу и спорщицу, безоговорочно подчиняться. Все, что она нашлась сказать, опустив руки:

– Я всегда думала, человек властен над судьбой, способен быть выше обстоятельств.

– Может быть… отчасти, – растягивая слова, ответил он, – но эта часть, кажется, ничтожно мала, полагали античные греки.

Он порывисто встал, хлопнул в ладоши, крикнул: «Музыку!», снова взял ее за руку, развернул к себе спиной. И снова повторилось: «Прижмись ко мне, врасти в меня всем телом, стань мной». И его горячая ладонь на ее солнечном сплетении, совместный шаг, еще шаг, пробежка к кулисе на мысочках, взмах руки, замирание, безжизненно упавшие вдоль тела руки…

Они не знали, как оказались в тесной костюмерной. Они целовались – одурело, бесстыдно. Это было продолжением танца, его пиком, вершиной. На них рушились вешалки с театральными костюмами: платья, камзолы, плащи, палантины шуршащими слоями накрывали их тела, пряча от возможных посторонних глаз. Но если бы вместо тряпичного маскарадного дождя на них обрушились сейчас тысячи зрительских взоров – что там, весь мир! – они не смогли бы оторваться друг от друга.

И было утро следующего дня. Квартира в доме на Поварской. Ее спальня. Берта неотрывно смотрела, как он одевается. Ее завораживали безупречность его тела, отточенность и вместе с тем плавность движений. Только ступни босых ног были у него истерзаны, словно под пыткой, принадлежали, казалось, другому человеку. «Господи, как он танцует, вообще живет с такими незаживающими ранами? Нигде сейчас не служит, значит, истязает себя добровольно». Она снова обратила взгляд на его торс. Кроме эстетического наслаждения в этом человеке ее притягивало что-то другое.

Обычно она бывала с мужчинами ради куража. Ей нравилось нравиться, чувствовать их влюбленность, желание ее тела, нравилось наблюдать, как страсть порабощает их. Тогда она сполна давала волю актерскому мастерству. Постель становилась для нее той же сценой, но здесь ОНА была полновластной хозяйкой: режиссером-постановщиком, сценографом, балетмейстером, главной исполнительницей. Когда же она просыпалась рядом с кем-нибудь из них, то бесстрастно находила в их телах и лицах недостатки, за которыми стояла внутренняя их слабость. Тогда ее посещало разочарование, они, с их слабиной, не были ей уже интересны. А сейчас, когда она смотрела на Георгия, ею владело совершенно иное чувство. Совсем иное. Он был сильнее ее. Она не смогла бы объяснить в чем, но сильнее. Она вдруг подумала, что Георгий – первый в ее взрослой жизни мужчина, с которым она целуется, закрывая глаза. Любого из прошлых своих мужчин она могла спокойно разглядывать во время поцелуя. Только тот, самый первый ее поцелуй был тоже с закрытыми глазами. Но тогда это было от юного стеснения. А с Георгием – от наслаждения и растворения в нем.

– На что ты живешь, Георгий? – спросила она.

– Веду хореографический детский кружок. – Он застегивал пуговицы на манжетах рубашки.

– Где?

– В ДК «Московский строитель».

– Это после Вагановского училища и Малого оперного?

Его лицо чуть заметно передернуло.