Евгений Рожков - В стране долгой весны

Дела по хозяйству закончены — Ваня закрывает дом и идет на улицу. Слабый ветерок шевелит пыльную листву, белые бабочки порхают у заборов, увитых плющом и вьюном, будто ищут в них щели; ленивые, осоловевшие от жары куры барахтаются в серой дорожной пыли, подсолнухи в огородах тянутся большущими желтыми головами к жаркому солнцу.

Ваня проходит по улице почти всю деревню и сворачивает к длинному приземистому строению, обнесенному изгородью из жердей, — бывшей конюшне. Теперь здесь колхозный ветфельдшерский пункт и изолятор.

Мальчик открывает тяжелую дверь, проходит по узкому коридору в просторную комнату, заставленную стеклянными шкафами. За столом сидит широкоплечий пожилой мужчина. Он, надвинув очки на самый кончик большого носа, что-то старательно пишет в большую тетрадь. Кивнув в ответ на Ванино приветствие, он тихо говорит:

— Посиди-ко…

Ваня усаживается на стул и смотрит в окно. По дороге бежит пегий пес, старательно принюхивается к пыльным кустам лебеды и то и дело поднимает заднюю ногу; два воробья на жердочке стали драться, один из них держал в клюве какую-то корку, а другой старался отнять ее; промчалась легковая машина, подняв столб пыли.

В глубине помещения послышался глухой стук. Мужчина приподнимает голову и прислушивается.

— Патефон Патефонович, можно я посмотрю?

Ветфельдшера звали Пантелеймоном Пантелеймоновичем, но так как это имя трудно произносить, кто-то в деревне прозвал его Патефоном Патефоновичем, и кличка так прижилась, что теперь нравилась самому хозяину.

— Глянь-ко, глянь-ко… — закивал головой ветфельдшер.

Пройдя просторное, светлое пустое помещение изолятора, в котором, как в кабинете Пантелеймона Пантелеймоновича, пахло карболкой, йодом и серой, Ваня очутился в другом отсеке, где размещались колхозные лошади. В стойке находилась старая кобыла Краля, которая, опустив голову, дремала, и молодой жеребей Орлик. Это он нетерпеливо перебирал ногами и бил о доски пола, словно старался раздробить их.

— Орлик! Орли-ик!

Ваня зашел со стороны невысокой кормушки и протянул руку к скакуну. Орлик доверчиво ткнулся мягкими губами в ладонь.

— Я забыл сахар, — виновато произнес мальчик. — Я потом принесу.

Орлик сухопар, у него маленькая с белой звездой голова, длинная шея, тонкие ноги, масть гнедая, грива и хвост золотистые. Орлик был копией Красного коня, который снился ночами Ване. Вообще Ваня считал Орлика сыном Красного коня.

— Иноходец балует, — солидно сказал Ваня Пантелеймону Пантелеймоновичу, вернувшись в кабинет.

— Время чувствует, — ветфельдшер улыбнулся, обнажив крупные желтоватые зубы.

— Кузнец подрезал Орлику копыта?

— Подрезал. Погодь ты, — отмахнулся мужчина, — дай произвести запись в журнал.

Ваня опять стал смотреть в окно. Почему-то вспомнились мать с отцом, которые теперь были далеко на Севере. Как они там? Бабушка говорит, что в тех краях всегда зима, всегда холодно, что в море плавают льдины с белыми медведями. Ваня представил себе море, льдины, белых медведей, какими он видел их на картинах. Морс было почему-то маленьким, как пруд у деревни, а медведи — желтыми, как на переводных картинках.

— Белые медведи людей едят? — спросил Ваня у ветфельдшера.

— Чего? — удивился тот и посмотрел, сняв очки, испуганно на парнишку. — Чего это ты вдруг о них?

— Просто так…

— Латынь погубит меня, — говорит Пантелеймон Пантелеймонович, переворачивая страницы, устало качая головой. — Кто ее только выдумал!

Ваня знал, что ветфельдшер всегда делает ошибки в названиях лекарств, и молодой колхозный главврач, недавно окончивший институт, находя их, смеется:

— Не пыныциллин, а пенициллин, не глаберовая, а глауберова соль…

Но Пантелеймон Пантелеймонович все равно пишет по-своему.

Наконец Пантелеймон Пантелеймонович захлопнул журнал и встал из-за стола.

— Бери уздечку и вожжи, — приказал он Ване.

Ваня кидается в сбруйную, где висят пропитанные дегтем хомуты, седла, оставшиеся еще с того времени, когда в колхозе было много лошадей. Все богатство в сбруйной ревностно оберегалось ветфельдшером, хотя оно давно списано. Ване нравилось бывать в этой кладовой — резкий запах кожи и дегтя возбуждал и притягивал, как веселая тайна, но теперь мальчик спешил.

Во дворе Орлик начинает гарцевать, изгибая шею, высоко вскидывая ноги и стараясь вырваться из рук ветфельдшера.

— Оп-па-паа, оп-па-паа, — поет Пантелеймон Пантелеймонович. Конь успокаивается, Пантелеймон Пантелеймонович ловко зануздывает его, затем пристегивает один конец вожжой к уздечке.