Михаил Тарковский - Тойота-Креста

– Земля молчит… хотя и есть уголки… – он вздохнул, – хотя и есть уголки, которые мне ещё предстоит осознать.

Он поставил рюмку, и тут, словно ожидая команды, запел-зажужжал его телефон в кармане:

– Это Маша звонит. Да, Маша, я сейчас спущусь.

Женя накинул куртку, вышел, не дошнуровав ботинки. Маша с пакетами шла навстречу. Выглядела она устало: лицо бледное, под глазами припудренные мешочки. Едва кивнув, она резанула:

– Что у тебя с ботинками? Зашнуруй, я не люблю.

Все высыпали встречать в прихожую… Пройдя за стол, она села на диван рядом с Женей и тут же обособленно отодвинулась. Он придвинулся, положил кисть на плечо. С невнятным «ннет» она дёрнула плечом, снова отодвинулась и застыла, выгнув талию, подняв подбородок… Сидела вызывающе прямо – на спине полоска кожи под короткой кофточкой и таз, туго обтянутый чёрными брюками. Бортик брюк отошёл, и виднелись узкая галочка трусиков и два нагих овала.

Олег в ворсистой кофте, вольно обняв Таню, что-то рассказывал. Она слушала, тихо улыбаясь, и, когда ей что-то особенно нравилось, касалась его плеча головой.

– Маша, а вы… или ты (можно?) где работаешь?

– В одном медиахолдинге… Очень серьёзном… Правда, у нас сейчас сумасшедший дом. Мы переезжаем. Наш холдинг ведёт очень известные проекты, вот Андрей знает… это там, где раньше мой муж работал.

– Кто? – удивлённо спросил Олег, взглянув поверх очков.

– Мой муж. Андрей с ним работал…

– А-а, понятно, – кивнул Олег с холодком.

– Очень много работы… Очень тяжело… Я Жене говорю, а он обижается… Ему трудно понять наш город… но он не виноват, у них там ещё спячка…

– Не знаю… – медленно и как-то скрипуче отозвался Олег, – не зна-аю… Вот Женя тут нам рассказывал о своих впечатлениях… правда, после вашего… прихода он как-то скромно затих… Н-да… Но мне показалось, что он совсем не такой и дремучий… Он тут рассказал, как нашёл на берегу реки очень красивую белую сову, которая болела и умерла у него дома. Вроде ничего, а целая история… Но я бы хотел, – Олег помолчал, – я бы очень хотел, чтобы такие истории… почаще случались с моими детьми… Я предлагаю выпить за людей, которые везде могут найти… свою белую сову.

Неожиданно хороший получился вечер и неожиданно быстро закончился. И так же неожиданно подытожила его Маша.

– Можно, я скажу? – она взяла косую рюмку и сказала своим ответственным голоском: – Олег, Таня, я впервые у вас в гостях, и я видела много людей, и была в разных компаниях, и вы знаете… мне у вас очень нравится… я хочу выпить за вас и ваше гостеприимство, за ваш дом и за то, что вы мне помогли… – она сделала паузу, – ещё лучше узнать Женю, – сказала она быстро и оглядела всех с победной улыбкой.

– Олег… такой уверенный… – говорила она уже в такси.

– А как тебе Таня?

– Ну, она его, по-моему, как-то… идеализирует… Но у них, я думаю… всё хорошо будет…

– Ты прямо «ниссан-эксперт».

– А ты как-то увлёкся… этой водкой…

– Пол-литра вкусовых нюансов… Да нет, я совершенно не увлекся и во всём отдаю себе отчёт… хехе… Знаешь, я не согласен, что говорят: пьяный чело век, у него одна муть в голове… Нет! Вот я перед тобой сижу, как на ладони, ты меня знаешь… Ты меня знаешь?

– Знаю… Ты как-то очень с жаром говоришь…

– О. Как раз в точку. Никакого жара. И никакой мути. Наоборот, полная, такая симфо-ническая, я бы сказал, ясность… хорал для органа с гармошкой… Да… А красиво всё-таки, посмотри… Какая подсветка! Светка-подсветка… Слушай, а мне вот эта Таня даже понравилась… Знаешь, своей мягкостью… и у них какой-то покой, уважение дома… Мир… Понимаешь, мир. Я наблюдал, как она на Олега смотрит, как голову ему на плечо склоняет… и мне так обидно стало… Слушай, ну почему, почему ты-то… так не можешь?

– Так, – сказала Маша, и всё обрушилось. Смолк хорал для органа с гармошкой, и стало тихо, как над пропастью. Звенело в ушах, где-то вдали снаружи грохотал тоннель, и проносились машины в жёлтом тумане. Спицы на дисках сливались в сияющий круг, и колёса плыли недвижно и тихо вращались в обратную сторону. И полосато мелькали фонари. Тоннель кончился, и стало ещё тише. Тогда Маша отсекла острой и холодной сечкой четыре слова:

– Ты

можешь

меня

содержать?

Всё было сказано, а слова продолжали досыпаться. Рушились, падали, катились глыбами базальта, шершавыми ядрами. Допадали серыми плитками, ломтиками сланца…

– Всё! – упала последняя плитка. Всё и замерло.

Надо было тихо-тихо, не дыша и не тревожа снега-камнепады, отойти и спуститься, осторожно дожить… до долины, до юрты… До волнистого мягкого ложа, где она, усталая, шепчет стихающим голосом… и рука движется от шеи к плечу, к логовине талии, и рот её ищет его губы, и лицо трепещет навстречу, судорожно, спасительно, словно всплывая из бездны. И шевелит волосы степной ветерок, и шепчут хакасские ирисы: