Курт Воннегут - Синяя борода

Я спросил Шлезингера, буду ли удостоен бюста в Почетной галерее разбогатевших. Он подумал и пришел к выводу, что в принципе Почетной галереи я достоин, но только мои деньги появились как результат случая, а не алчности.

– Ты должен быть в Галерее любимчиков слепой удачи, – сказал он, предложив построить эту галерею в Лас-Вегасе или Атлантик-Сити, но потом передумал:

– Лучше на Клондайке, наверно. Желающим полюбоваться на Рабо Карабекяна в Галерее любимчиков слепой удачи придется приезжать на собачьих упряжках или на лыжах.

Пол не может пережить, что я унаследовал долю в акциях футбольной команды «Цинциннати Бенгалс» и мне плевать, что там происходит. Он заядлый футбольный болельщик.

Стало быть, шофер Флойда Померанца подкатил к выложенной плитками пешеходной дорожке перед моим домом. Как граф Дракула, я выкарабкался из нашего шикарного гроба, ослепленный заходящим солнцем. Почти на ощупь добрался до парадной и вошел.

Позвольте описать холл, который мне предстояло увидеть. Устрично-белые стены, как и повсюду в доме, метр за метром, кроме цокольного этажа и помещения для прислуги. Прямо передо мной, как Град Господень, должна мерцать картина Терри Китчена «Таинственное окно». Слева – Матисс, женщина с черной кошкой на руках, стоящая перед кирпичной стеной, заросшей желтыми розами, – покойная Эдит честно, по всем правилам, купила эту картину в галерее, подарив мне ее на пятую годовщину нашей свадьбы. Справа Ганс Хофман, которого Терри Китчен получил у Филиппа Гастона в обмен на одну из своих картин, а потом отдал мне, когда я оплатил новую коробку передач для его цвета детских какашек «бьюика-родмастера» с откидным верхом.

Желающим более подробно узнать о холле нужно найти февральский выпуск «Архитектора, и декоратора» за 1981 год. Там прямо на обложке холл, сфотографированный через открытую парадную дверь с пешеходной дорожки, которая тогда по обе стороны была обрамлена шток-розами. Основная статья посвящена дому, «превосходному образцу переделки декора викторианского особняка, позволившему сочетать его с современной живописью». О холле говорится: «Уже то, что находится в холле дома Карабекяна, – прекрасная основа для небольшой, но замечательной музейной экспозиции современной живописи, хотя это лишь легкая закуска перед невероятным пиршеством, которое ожидает вас дальше, в высоких снежно-белых комнатах».

Но был ли великий Рабо Карабекян вдохновителем этого счастливого союза старого и нового? Нет. Это покойная Эдит предложила вытащить мою коллекцию со склада на свет Божий. Не забывайте, этот дом – родовое владение семьи Тафтов, и для Эдит он был полон не только воспоминаниями о радостных летних месяцах, которые она проводила здесь девочкой, но и о счастливом первом замужестве. Когда я перебрался сюда из амбара, она спросила, уютно ли мне в такой старомодной обстановке. Честно, от всего сердца я ответил, что мне нравится все как есть и для меня ничего менять не надо.

Да, ей Богу, именно Эдит пригласила подрядчиков, заставила содрать обои до штукатурки, снять люстры, заменив их вмонтированными бра, выкрасить дубовые панели, плинтусы, косяки, двери, оконные переплеты и стены в устрично-белый цвет!

Эдит словно помолодела на двадцать лет. Когда работа была окончена, она сказала, что могла бы умереть, так и не узнав, какой у нее дар переделывать и декорировать помещения. А потом обратилась ко мне:

– Позвони в компанию «Все для дома. Хранение и доставка» – (там на складе многие годы пролежала моя коллекция), – пусть они вынесут твои чудесные картины на свет Божий, пусть скажут им: вы отправляетесь домой !

Но когда, вернувшись из Нью-Йорка, я вошел в холл, мне представилась такая ужасающая картина, что, клянусь, я вообразил, будто здесь гулял топор убийцы. Я не шучу! Казалось, передо мной кровь, смешавшаяся с навозом! Прошло, наверно, не меньше минуты, пока я осознал, что на самом деле вижу: обои в огромных, как кочаны капусты, красных розах на фоне коричневатых, цвета детских какашек плинтусов, панелей и дверей, и жесть цветных литографий с изображением маленьких девочек на качелях, все на паспарту из пурпурного бархата в золоченых рамах, таких огромных, что они весили, должно быть, не меньше, чем лимузин, доставивший меня к месту этой катастрофы.

Взвыл ли я? Говорили, что взвыл. Что именно? Потом мне сказали, что. Люди меня слышали, я себя – нет. Первыми прибежали кухарка с дочкой, а я вою и вою: