Курт Воннегут - Синяя борода

Было и своеобразное музыкальное сопровождение – монотонная фуга для горшков и тазов, расставленных справа от Грегори под одеялом из тающего снега.

«Кер-планк». Тишина. «Плинк-панк». Тишина. «Плооп». Тишина. Так напевал люк, а я всматривался в самый бесспорный шедевр Дэна Грегори – студию, единственное его творение, которое захватывало оригинальностью.

Простое перечисление предметов, составлявших этот шедевр, – оружия, инструментов, идолов, икон, шляп, шлемов, моделей кораблей и самолетов, чучел животных, включая крокодила и стоящего на задних лапах белого медведя, – ошеломляло. Но вдобавок представьте себе пятьдесят два зеркала, от самого старинного до современных, самой разной формы, причем многие висели в неожиданных местах, под немыслимыми углами, бесконечно умножая фигуру потрясенного наблюдателя. Здесь, на площадке лестницы, где Дэн Грегори оставался невидимым, себя я видел повсюду!

Знаю точно, зеркал было пятьдесят два, на следующий день я их пересчитал. В мои обязанности входило еженедельно протирать некоторые из них. С других не разрешалось смахивать пыль под страхом смерти, сказал мой хозяин. Никто не мог изобразить, как выглядит предмет в пыльном зеркале, лучше Дэна Грегори.

Он заговорил и слегка развернул плечи, тут только я его и увидел.

– Меня тоже нигде никогда особенно не ждали, – произнес он с тем идеальным британским выговором, которым пользовался всегда, по-другому он говорил только ради забавы.

– Знаешь, мне вот что очень пошло на пользу, – добавил он, – мой учитель без конца шпынял меня, и вот смотри, кем я стал.

По словам Грегори, отец, объездчик лошадей, чуть не убил его еще младенцем – терпеть не мог его плача.

– Когда я плакал, он был способен на все, лишь бы я заткнулся. Сам-то он был еще мальчишка, в таком возрасте трудно помнить, что ты отец. Сколько тебе лет?

– Семнадцать, – выдавил я свое первое слово.

– Отец был только на год старше тебя, когда я родился, – говорил Грегори. – Если начнешь совокупляться сейчас, то к восемнадцати годам у тебя тоже будет вопящий младенец, здесь, вдали от дома, в огромном городе. Конечно, думаешь покорить Нью-Йорк своим умением рисовать? Ладно, мой отец тоже думал покорить Москву своим умением объезжать лошадей, но обнаружил, что все по части лошадей поляки к рукам прибрали, а ему выше помощника конюха не прыгнуть. Матушку он похитил из семьи, когда ей было шестнадцать лет, ничего, кроме семьи она не знала, а он задурил ей голову болтовней о том, как быстро они в Москве разбогатеют и станут знаменитыми.

Он поднялся и посмотрел на меня. Я так и стоял, не шелохнувшись, на верхушке лестницы. Новые резиновые набойки, которые я поставил на старые разбитые башмаки, свисали за край ступени, настолько не хотелось мне входить в это ошеломляюще странное, в десятках зеркал отраженное помещение.

В темноте, в черном халате Грегори был только голова и руки. Голова изрекла:

– Я родился в конюшне, как Иисус Христос, и кричал вот так, послушай. – И из его глотки вырвался душераздирающий вопль, подражание крику нежеланного младенца, удел которого кричать и кричать.

Волосы у меня встали дыбом.

Когда Дэну Грегори, или Грегоряну – под этим именем жил он Старом Свете, – было пять лет, жена художника Бескудникова, который гравировал клише для императорских облигаций и бумажных денег, отобрала его у родителей. Не то чтоб она его любила – просто пожалела беспризорного чесоточного зверька, ведь с ним так жестоко обращались. И сделала то же, что делала с бездомными кошками и собаками, которых иной раз притаскивала в дом, – отдала мальчишку на попечение слуг: пусть отмоют и воспитывают.

– Слуги ее относились ко мне так же, как мои к тебе, – сказал Грегори. – Просто лишняя работа, все равно что выгребать золу из печей, мыть ламповые стекла, выбивать ковры.

По его словам, он наблюдал, как удается выжить кошкам и собакам, и поступал так же.

– Животные почти все время проводили в мастерской Бескудникова, позади дома, – рассказывал он. – Ученики и работники ласкали их и подкармливали, ну и я туда потянулся. Но я мог делать такое, чего животные не могли. Усвоил все языки, на которых говорили в мастерской. Сам Бескудников учился в Англии и во Франции и любил давать указания помощникам то на одном, то на другом языке, не задумываясь, понимают они или нет. Вскоре я уже стал нужен, потому что мог перевести слова хозяина. Польский, русский я знал и без того – выучился у слуг.