Курт Воннегут - Времетрясение

Он ослеп не из-за радиации, а из-за чего-то другого. Такое может произойти с любым, ученый он или нет. Кузен Альберт родил не физика-ядерщика, а компьютерного гения.

Согласимся с Траутом: «Жизнь продолжается!» Он любит время от времени выкрикивать эту фразу.

Я вот к чему. Отец моей матери, пивовар, большая шишка среди республиканцев и бонвиван из новой аристократии, после смерти своей первой жены женился на скрипачке. Как выяснилось, она была сумасшедшая, клинический случай. Да, так оно и было! У некоторых женщин бывает! Она страстно ненавидела его детей. Она ревновала их к нему. Она хотела быть единственной! С женщинами порой случается такое.

Эта адская фурия, умевшая играть на скрипке как бог, унижала маму, дядю Пита и дядю Руди в детстве и физически, и морально, пока дедушка Либер, разведясь с ней, не положил этому конец. Она унижала их так жестоко, что они никогда не смогли этого забыть.

Если бы существовали люди, которых интересует жизнь богатых американцев немецкого происхождения, осевших в Индианаполисе, я бы с полпинка написал целую эпопею, в которой доказал бы, что на самом деле мою мать убил мой дед, хотя убивал он ее медленно. Началось это с его предательства.

«Дин-дин-дон, мать твою так!»

Рабочее название – «Унесенные ветром».

Когда мать выходила замуж за отца, молодого небогатого архитектора, политики, хозяйки салонов – короче, все сливки общества американцев немецкого происхождения, осевших в Индианаполисе, дарили им на свадьбу настоящие сокровища: хрусталь, изысканные ткани, китайский фарфор, серебро и даже золото.

Шехерезада!

Кто мог тогда усомниться, что в Индиане есть своя собственная наследственная аристократия, которая владеет стольким, что может посоперничать со своими собратьями из другого полушария?

Во время Великой депрессии вся эта аристократия стала казаться мне, моему брату, моей сестре и даже нашему отцу порядочным сбродом. Ищи-свищи теперь этих людей по разным концам Америки. С ними случилось то же, что с выпускниками Шортриджской школы 1940 года.

Auf Wiedersehen [29] До свидания ( нем. ). .

У меня всегда были проблемы с тем, как закончить рассказ так, чтобы это всем понравилось. В реальной жизни, как и во время «подарочного червонца», последовавшего за катаклизмом, люди не меняются, не делают никаких выводов из своих ошибок и не извиняются. В рассказах по крайней мере две трети персонажей поступают так. Если же это не так, вы выбросите этот рассказ в мусорный бак без крышки, прикованный к пожарному гидранту перед Американской академией искусств и словесности.

Ладно уж, с этим я смирился. Но даже после того, как я заставил персонажа измениться, или познать что-нибудь, или извиниться, все слушатели стоят вокруг меня и мнутся. Никак читателю не объяснишь, что представление закончено.

В пору юности я был наивен, но поскольку не просил, чтобы меня произвели на свет, то спросил совета у своего тогдашнего литературного агента – как закончить рассказ, не перебив всех героев. Мой агент работал литературным редактором в толстом журнале и, кроме того, был консультантом по сценариям в Голливуде.

Он сказал: «Нет ничего проще, мой мальчик, – герой садится на лошадь и уезжает за горизонт, освещенный закатным солнцем».

Спустя много лет он в здравом уме и твердой памяти покончит с собой, застрелится из дробовика двенадцатого калибра.

Один его друг – и клиент, как я – сказал, что он никак не мог покончить с собой, это было на него так непохоже.

Я ответил: «Даже пройдя военную подготовку, человек не сможет случайно снести себе череп из дробовика».

Задолго до этого, в свою бытность студентом в Чикагском университете, я как-то заговорил со своим научным руководителем об искусстве. Об искусстве вообще. В то время у меня и мысли не было, что я буду заниматься одним из искусств.

Он спросил: «Вы знаете, кто такие художники?»

Я не знал.

«Художники, – сказал он, – это люди, которые говорят: „Я не могу исправить мою страну, мой штат или мой город, даже свою семью. Но, ей-богу, я могу сделать этот квадрат холста или вот этот кусок бумаги размером восемь с половиной на одиннадцать дюймов [30] Самый распространенный формат бумажного листа в Америке, несколько короче и шире своего европейского аналога А4. , или этот кусок глины, или двенадцать нотных линий точно такими, какими они должны быть!“»

Спустя пять лет после этого он проделал то же, что проделали гитлеровский министр пропаганды, его жена и их дети в конце Второй мировой войны. Он проглотил ампулу с цианистым калием.