Арно Гайгер - У нас все хорошо

Штайнвальд, напротив, выпивая одно пиво за другим, краснощекий, как зазывала на ярмарке, или пожиратель кнёдлей на спор, или борец по пережиманию рук, дает госпоже Пувайн пространные разъяснения обо всем, что она желает знать. Даже о новой короткой стрижке Филиппа он высказывается одобрительно. Хотя перед этим делал вид, что не замечает никаких перемен.

После того, как госпожа Пувайн и господин Прикопа ушли, Филипп и его помощники некоторое время стоят при тусклом освещении, а на них пышет жаром гриль. Они продолжают пить пиво, но теперь маленькими глотками. Они чокаются уже неизвестно в который раз за дальнейшее продвижение работы и успех. Полагая, что выбран благоприятный момент, Штайнвальд говорит, что считает самым разумным, если они с Атамановым на весь срок работы, которую еще предстоит сделать, поселятся в пустующих комнатах верхнего этажа:

— Места ведь много.

— Что-что? — спрашивает Филипп, как будто не расслышав.

Но Штайнвальд, по-прежнему уверенный, что высказал хорошую идею, невозмутимо добавляет:

— Тогда за работу, которую мы будем делать по вечерам, вам не придется нам платить, а мы сэкономим на оплате жилья, что особенно хорошо для Атаманова с его свадьбой.

Филипп делает большой глоток. Он раздумывает, чего они от него хотят. Если он правильно понимает, их подослала к нему Йоханна, а Йоханну ему никогда не понять, или, по-другому (сложнее): он вожделеет ее больше, чем понимает.

Он глядит на Штайнвальда искоса и говорит:

— Бойлера не хватит на троих.

И делает выразительное лицо.

— Мы будем мыться холодной водой, — отвечает Штайнвальд.

Атаманов многозначительно кивает, будто понимает каждое слово, что устыдило Филиппа, он сам не знает почему, настолько, что он тоже согласно кивает.

Некоторое время они молчат.

Филипп потом долго лежит без сна. Вокруг него постоянно раздаются какие-то шорохи. Скрипят полы, что кажется ему неправдоподобным. Или он слышит, как стропила на крыше с затяжным стоном мостятся в удобное положение, будто деревянная телега, на которой Филипп уезжает, со скрипом сворачивает на беспокойную улицу незадолго перед тем, как окончательно развалиться. Он то и дело просыпается, переворачивает одеяло на сухую сторону и испытывает страх.

В просторном, немного осевшем доме с его полупустыми и пустыми комнатами.

Она тоже не знает, почему люди умирают ночью. Она и сама чувствует себя ночами разбитой, не может сосредоточиться и нормально работать. Кроме того, ее охватывает ужас, что жизнь подходит к концу, ночью как-то особенно, тогда как днем царит покой и некая умиротворенность. Она не очень любит ночи. Днем все как-то попригляднее.

Ингрид звонит по домашнему телефону госпожи Граубёк, но никто не берет трубку. Однако через десять минут ей перезванивает господин Граубёк и спрашивает, не случилось ли чего. После того как Ингрид информирует его о тяжелом состоянии его жены, он спрашивает, нельзя ли ему приехать с детьми.

Сестры быстро выкатывают остальных пациенток в коридор и отбиваются от их назойливых вопросов. В ординаторской Ингрид находит два оставленных букета и переносит их в палату госпожи Граубёк. Дыхание госпожи Граубёк влажное и хриплое, будто на грудь ей давит чудовищная тяжесть. Ингрид отсасывает умирающей верхние дыхательные пути и вводит ей подкожно последнюю дозу морфия. Предусмотрительно открывает форточку, чтобы не слишком пахло.

Смерть, спустя ровно час, не становится от этого менее трагичной. Мрачные церемонии (опуститься у кровати на колени, зажечь свечи, петь псалмы в сослагательном наклонении прошедшего времени) даются Ингрид тяжело и на этот раз. И потом синюшный, почти черный труп, какого Ингрид никогда еще не видела, и горе близких, как будто биение сердца этой молодой женщины поддерживало жизнь не только в ее собственном теле. Сестра Гитти взяла на себя заботу о ее муже, мелком служащем с курчавыми волосами. Ингрид занялась детьми — девяти, десяти и четырнадцати лет. Это страшное потрясение для них. Все рыдают. И хотя по опыту она знает, что это лучше, чем молчаливое окаменение, которое длится потом недели и месяцы, Ингрид принимает это так близко к сердцу, что плачет сама, обнявшись со старшей дочерью госпожи Граубёк, не расцепляясь с ней до тех пор, пока обе не успокаиваются. Ингрид хватает ртом воздух, как будто перед этим быстро бежала. Потом она просит родных умершей покинуть палату, ей нужно выполнить все формальности. Она светит в зрачки умершей, которые стали мутными и утратили круглую форму, проверяет стетоскопом сердечную деятельность, закрыв при этом глаза, чтобы лучше сосредоточиться. Как в большинстве случаев, она и на сей раз не то чтобы не слышит ничего, однако это всего лишь приглушенные шумы, доносящиеся из коридора и отдающиеся эхом в неподвижном теле мертвой, что само по себе кажется несколько мистическим, тревожным и вместе с тем утешительным, но все же мистическим. Ингрид отдает распоряжение, чтобы труп переместили в подвал. Она еще раз разговаривает с господином Граубёком, который многократно благодарит ее за участие. В половине пятого, через полтора часа непрерывного напряжения, когда родные уехали домой, Ингрид тоже может удалиться в сестринскую и попросить себе кофе. Она закуривает сигарету, сползает на стуле как можно ниже и вытягивает ноги. Так она сидит, пьет кофе, курит, уставившись перед собой в стенку, и слушает царапанье чернильной ручки сестры Бербель, которая делает свои записи. Из коридора доносятся то шаркающие шаги пациента, убивающего так свое время, чтобы не лежать в постели, то — спустя продолжительное время — визгливый скрип колес тележки уборщицы, которая пришла делать влажную уборку. Ингрид вдруг обращает внимание, что вентилятор в сестринской гудит очень громко.