Арно Гайгер - У нас все хорошо

— Чао, белла.

И больше ничего не добавляет, хотя этим определенно не исчерпывается то, что им надо сказать друг другу. Он концентрируется на том, чтобы перевести те секундные взгляды, которыми они обмениваются, в часы и дни, когда они не увидятся.

One, two, three, four, five, six, seven, all the children go to heaven… [57] Раз, два, три, четыре, пять, дети вышли погулять (англ.).

Он думает, что все всегда так, будто пробуешь написать в тетрадке одну и ту же фразу, только каждый раз красивее. Может, от этого мы такие несчастные.

А ее уже и след простыл.

Во второй половине дня к Филиппу приклеилась усталость, словно налипшая грязь, и ему безразлично, что он напрасно прожигает время, поскольку планов у него нет никаких и ему даже нечего отложить на завтра. Штайнвальд и Атаманов заявятся только в два или в половине третьего. Работа с инвентаризацией бабушкиного и дедушкиного имущества оказалась более доходной и не такой потной, как срывание старых обоев. В костюмах, будто купленных у «Caritas» [58] «Caritas» «милосердная любовь» (лат.) — благотворительная организация Католической церкви, существующая в 154 странах, в том числе в России. на Миттерштайг, они выходят из красного «мерседеса», припарковав его у гаража, захлопывают дверцы и направляются к Филиппу. Тот, как обычно, сидит на крыльце, обложенный книгами и бумагами, но не работает, поскольку, разморенный теплом и событиями прошедшей ночи, то и дело клюет носом. Штайнвальд и Атаманов останавливаются перед Филиппом, они хотят выплатить ему часть выручки от продажи имущества предков или предложить зачесть им ее в счет их почасовой оплаты. Филипп не может взять в толк, чего им от него надо, поскольку ни на какие деньги не рассчитывал, и слушает их вполуха. Он продолжает разглядывать их костюмы, очень убедительные, особенно тем, как их носят Штайнвальд и Атаманов. Филипп и до того не мог себе представить их в новой одежде. Он думает: если бы я вырядился в такое, я походил бы на клоуна. А они выглядят как люди, занятые важными делами, и им не до глупостей. Он завидует своим помощникам и говорит им еще раз с характерным для него благожелательным равнодушием, что выручка от выброшенных им вещей его не интересует ни при каких обстоятельствах. Они пожимают плечами, но не оттого, что не знают, как им быть, нет, а скорее чтобы просигнализировать ему, что не вполне понимают его упорство. Атаманов чешет за оттопыренным ухом. Потом оба разом поворачиваются, как по команде, и подходят к мусорному контейнеру, заинтересованно роясь в нем, не выбросил ли Филипп за это время еще что-нибудь полезное.

Филиппу, забытому в этот момент на крыльце (за ненадобностью), как-то не по себе. Он косится в сторону контейнера и жалеет о том, что отказался от общих дел со Штайнвальдом и Атамановым. Не из-за денег, а из-за самих дел. Он поднимается с крыльца, потирая зад, и слоняется вокруг «мерседеса», который стоит с открытым багажником. Только теперь он замечает, что переднее сиденье в машине отличается от заднего и что внутри развешано множество ароматических елочек, даже на потолке. Когда Штайнвальд подходит к машине, чтобы погрузить в багажник проигрыватель и последние выходные туфли дедушки, Филипп спрашивает, зачем в машине столько освежителей воздуха. Ему кажется, вопрос напрашивается сам собой. Однако он не находит понимания. Штайнвальд смущенно скребет въевшуюся в мозоли левой руки грязь и отвечает, что при всей симпатии не хочет об этом говорить. Филипп и так ни во что не вмешивается, отчего лучше не становится, и не интересуется ничем. Сейчас он обдумывает, как Штайнвальд осмеливается такое ему сказать, ведь обычно он рта не раскрывает, разве что зевнуть, поесть или прокомментировать сделанную или предстоящую работу. Но Филипп к нему не цепляется, зная, что Штайнвальд и Йоханна — одна упряжка. Уж лучше промолчать, чем услышать от Штайнвальда то, что он постоянно слышит от Йоханны: все бесспорно, как тот факт, что трупы воняют.

Несколько дней тому назад, вспоминает он, Штайнвальд отказался подвезти его (Филиппа) до моста Кеннеди. Филипп хотел поесть там мороженого с бананами и малагой, но так и остался дома от растерянности, что Штайнвальд отказал ему без объяснения причин.

Штайнвальд поворачивается к нему спиной и демонстративно плюхается на водительское сиденье так, что машина качается. Поворот ключа зажигания. Голос по авторадио, приглушенный помехами, квакает что-то про коровье бешенство и падение цен на мясо. Штайнвальд заводит мотор и прогревает его. Поправляет зеркало заднего вида. Потом машет Атаманову, чтобы тот поторапливался. Скрипит гравий. «Мерседес» уже у ворот, выкатывается на улицу и исчезает. В подавленном настроении, как и до того, Филипп садится туда, где ему самое место и где жизнь имеет для него хоть какой-то приемлемый вкус: на крыльцо. Потягивая большой палец правой ноги, что вызывает ощутимый и слышимый щелчок сустава (как будто больше и делать нечего), он выжидает момент, когда будет самое время за что-нибудь взяться — за письма, например, которые он нашел утром в ящике для обуви.