Рышард Клысь - «Какаду»

Мне никогда не удавалось поговорить об этом с Монтером, обстановка, в которой проходили наши довольно частые встречи, не благоприятствовала размышлениям о сложности человеческих судеб. Мы не могли даже поговорить о том, что испытали и пережили вместе, наши встречи всегда протекали в атмосфере сосредоточенности и напряженного ожидания, мы всегда находились в преддверии событий, хода которых ни я, ни он не могли предугадать, все наши разговоры в конце концов сводились к сухому обмену чисто деловой информацией.

Монтер нетерпеливо поглядывал то на висевшие над моей головой часы, то на двери вокзала, откуда непрерывным потоком шли все новые и новые пассажиры. И вдруг оба мы одновременно услышали донесшийся из-за массива белых холмов гудок паровоза, пока еще далекий и приглушенный, а потом в морозной тишине гулко разнеслось и глухое громыханье колес.

Толпа на перроне заволновалась, в зале ожидания послышались тревожные звонки, а над нами, под сводами перрона, захрипели мегафоны, и тяжелый дребезжащий голос произнес:

— Achtung! Achtung! Der Zug nach Krakau läuft gerade ein, es ist verboten vor der Abfahrt in Speisewagen platz zu nehmen. Achtung! Achtung!.. [14] Внимание! Внимание! Поезд следует до станции Краков. До отправления поезда запрещается занимать места в вагоне-ресторане. Внимание! Внимание!.. (нем.).

Я взглянул на железнодорожное полотно — поезд с грохотом въезжал на станционные пути и мчался к перрону, на котором стояли мы с Монтером; пассажиры хватали вещи и пробирались к краю перрона, чтобы занять места поудобнее. Вот показалась груженная мешками и песком платформа, а следом за ней и паровоз, мелькнул почтовый вагон, и наконец поезд остановился, пронзительно скрежеща тормозами.

— Идем! — крикнул Монтер. — Не теряй из виду Ворона. Он будет стоять в вагоне у окна.

— Ладно!

В общей сутолоке бросившихся к вагонам людей мы медленно протискивались в конец перрона, толкучка создалась невообразимая, в одно мгновение все входы в купе были забиты сваленными тут же, у самых дверей, чемоданами и узлами, мужчины, не обремененные багажом, лезли в окна, вскакивали на буфера, чтобы оказаться поближе к подножкам, перебирались на другую сторону поезда, откуда легче было проникнуть в тамбур; у вагона, к которому мы как раз подошли, придавили какую-то женщину, и ее пронзительный крик прозвучал так отчаянно, что толпа на мгновение притихла, но в следующую же секунду шум разразился с еще большей силой — чтобы услышать друг друга, приходилось выкрикивать каждое слово. Некоторое время я следовал за Монтером и внимательно вглядывался в окна купе, чтобы не прозевать Ворона, но все безуспешно; мы добрались уже чуть ли не до середины поезда, где находился вагон-ресторан и два почти совсем пустых вагона первого класса, к которым никто даже не пытался приблизиться — на дверях этих вагонов красовались белые таблички с четко выведенной черным лаком надписью «Nur für Deutsche» [15] Только для немцев (нем.). , — за ними снова тянулась длинная вереница серых и разболтанных вагонов.

Монтер остановился и, пытаясь перекричать толпу, скомандовал:

— Подожди здесь! Нет смысла таскаться с чемоданом по перрону. Как только найду Ворона, сразу вернусь!

— Поторопись! Мы можем опоздать.

— Будь спокоен. У нас еще уйма времени. Паровоз набирает воду, так что успеем.

— Ладно. Жду тут.

Монтер ринулся чуть ли не бегом, и я тут же потерял его из виду. Чемодан был дьявольски тяжелый, я поставил его на перрон и с тревогой глянул в ту сторону, куда должны были подать паровоз, но нигде не заметил красной фуражки начальника станции: видно, до отъезда и в самом деле оставалось еще порядочно времени. Несколько успокоившись, я повернул голову и взглянул на вагон, перед которым стоял, — все его окна были закрыты, за исключением одного, в котором я увидел офицера вермахта: он стоял, высунувшись из окна, в накинутой на плечи шинели и, опираясь локтями на опущенную раму, с интересом наблюдал за бурлящей на перроне толпой. Когда я увидел его лицо, на мгновение обращенное в мою сторону, меня охватило странное, похожее на зависть чувство; впрочем, то была не зависть, а нечто совсем другое, я подумал, что если бог существует, то он дал этим людям такие лица только затем, чтобы они демонстрировали их всем покоренным и истерзанным народам Европы, — у него было исключительно красивое лицо, к тому же удивительно мужественное и серьезное и при этом совершенно лишенное той холодности и презрительного высокомерия, каким офицеры оккупационных войск так охотно перед нами щеголяли. Майор, которого я так упорно рассматривал, видимо, почувствовал мой взгляд и еще раз посмотрел в мою сторону. Я тотчас отвернулся, ибо по опыту знал, что это могло вызвать самую неожиданную реакцию — нам, рабам, не разрешалось слишком долго смотреть в глаза нашим владыкам, обычно это плохо кончалось. Тут я услышал окрик Монтера — он бежал ко мне по перрону — и, схватив чемодан, двинулся ему навстречу.