Джонатан Франзен - Безгрешность

– Говорю же: ладно.

– Встреться с ним еще раз.

Закончив разговор, Лейла обнаружила сообщение от Пип: Мне нужно кое в чем признаться. Хорошая девочка, подумала она. Понимает.

А вот сама она напортачила. Разговор с Уокером провела из рук вон плохо. Да, он спешил, да, хотел поскорее удрать, но это не извиняет того, что она не задала ему очевидный вопрос: почему вообще с авиабазы Кертленда прислали в Амарилло копию боеголовки? Уокер для того и явился на встречу, чтобы услышать от нее этот вопрос. Завод не выплатил бы ему четверть миллиона долларов лишь ради того, чтобы замять безобидную проделку. Не пропала ли в Альбукерке настоящая боеголовка? Не подменили ли ее учебной копией?

Больше всего ее смущала причина, по которой она не подумала задать этот вопрос. Она возомнила, будто Уокер согласился на встречу благодаря ее умению подать себя, ее женским чарам. Приняла его упоминание о постельке в Денвере за чистую монету, а ведь это был сарказм. Ей пятьдесят два года. Прядь, которую она столь кокетливо теребила, уже седеет.

Фу-у!

Амбиен обычно сразу ее вырубал, но в те ночи, когда этого не происходило, Лейла была беспомощна: наслушавшись историй про сомнамбулизм, она не решалась принять вторую таблетку. Сейчас, в Амарилло, она ворочалась в неприятно сухой из-за здешней погоды постели, которая почему-то пахла куревом сильнее, чем в прошлую ночь, и обдумывала тот факт, что Пип ей солгала. Что она влюбилась в чужого мужа; сотворила или пыталась сотворить с чьим-то браком то же, что в свое время сама Лейла. Что она, Лейла, теперь женщина в возрасте, более сухая из двух, с более дряблой кожей, но когда-то ведь она была, как Пип сейчас, подвижным дестабилизирующим фактором, этакой шальной боеголовкой…

До чего же это, оказывается, ужасающе легко – переработать природный уран в полые шарики плутония, набить эти шарики тритием, окружить взрывчаткой и дейтерием, и все это настолько миниатюрно, что заряд, способный спалить миллион человек, может поместиться в кузове пикапа Коуди Флайнера. Очень легко. Несравнимо легче, чем выиграть войну с наркодельцами, или искоренить бедность, или придумать, как лечить рак, или решить палестинскую проблему. У Тома была теория, почему люди до сих не получили известий от внеземных цивилизаций: потому что любая цивилизация без исключений взрывает себя примерно в тот момент, когда дорастает до умения посылать межпланетные сигналы, взрывает, просуществовав самое большее несколько космических десятилетий в галактике, чей возраст исчисляется миллиардами лет; потому что цивилизации вспыхивают и гаснут так быстро, что, будь даже в галактике великое множество планет, похожих на Землю, надежды на то, чтобы одна цивилизация получила послание от другой, практически нет, ибо расщепить этот гребаный атом так легко. Лейле эта теория не нравилась, но лучшей у нее не было; любой сценарий “судного дня” вызывал у нее одно чувство: пожалуйста, пусть я погибну первой ; и все же она заставила себя прочесть о Хиросиме и Нагасаки, о том, что чувствует человек, когда кожа на нем сгорела полностью, а он все еще бредет живой по улице. Не только ради Пип она хотела, чтобы сюжет об Амарилло прогремел по-настоящему. Страх человечества перед ядерным оружием, как ни странно, не похож на ее боязнь ссор и рвоты: чем дольше мир удерживается от того, чтобы выпустить из себя грибообразное облако, тем меньше люди боятся. Изо всей Второй мировой лучше помнят уничтожение евреев, даже бомбардировку Дрездена или блокаду Ленинграда, чем те два августовских утра в Японии. О климатических изменениях больше пишут за день, чем о ядерных арсеналах за год. А уж насколько больше, чем о ядерных арсеналах, пишут о рекордах Национальной футбольной лиги, которые установил, играя за “Денвер бронко”, Пейтон Мэннинг, – и говорить нечего. Лейла жила в страхе, и ей казалось, что она одна такая.

Или нет, не одна. Пип тоже боялась. Похоже, мать, давшая ей имя Безгрешность, не позаботилась объяснить ей толком, что к чему в этом мире, и поэтому Пип смотрела на все свежими глазами, без предвзятости. Она видела планету, где на данный момент семнадцать тысяч ядерных боеголовок – достаточно, скорее всего, чтобы уничтожить на ней всех позвоночных, – и думала: ничего хорошего.

Было время, когда постоянный гость в доме стеснил бы и Лейлу, и Тома; когда они опускали жалюзи, задергивали шторы и ходили по дому голые, получая удовольствие от возможности вверить другому вид своего уже не столь юного тела; когда дверь холодильника, как и пол гостиной, была для нее подходящей поверхностью, чтобы позволить ему притиснуть себя к ней. То время давно прошло, но вслух они этого так до сих пор и не признали – много всего невысказанного таилось за блеском очков Тома, – и сейчас Лейла невольно почувствовала себя задетой тем, что, пригласив в дом девушку, он признал это односторонне.