Жан д’Ормессон - Услады Божьей ради

В Плесси-ле-Водрёе дети стали жить совсем другой жизнью по сравнению с нашей в их возрасте. Нас поражала и даже возмущала их потребность в развлечениях, которая была, возможно, лишь замаскированной формой любви к переменам. Думаю, что к нашему удивлению примешивалось и немножко зависти. Разве у нас были площадки для тенниса, бассейны, визиты друзей в конце недели, лыжи зимой и мотоциклы в семнадцать лет? И чем сложнее были материальные условия, тем больше возрастали требования детей. Финансовое положение семьи постоянно ухудшалось с начала двадцатого века, затем после войны, потом еще после кризиса. Было две категории людей, о которых мы всегда говорили, что они то и дело требуют для себя все больше и больше: это дети и прислуга. Уже трудно было найти для Плесси-ле-Водрёя кухарок и метрдотелей — в Плесси-ле-Водрёе своего кино не было, а субботний бал лишь с трудом мог заменить городские удовольствия. Не меньше горничных, чувствовавших себя вне Парижа как в изгнании, жаловались и дети, которым хотелось уехать в горы, путешествовать, купаться в море. Порой у нас складывалось впечатление — как нам казалось, чудовищное, — что они в нашем старом доме скучают. Мы много говорили об этих семейных проблемах, и они заменили нам великие мифы давних времен, ушедшие в прошлое. Не король, а предстоящие каникулы детей и жалованье кухарок стали теперь темами наших разговоров. Дедушка обожал детей, и, чтобы им сделать приятное, он велел построить теннисный корт в углу сада, а в период Народного фронта, как я уже писал, в замке были оборудованы две ванные комнаты. Несмотря на помощь Мишеля и тетушки Габриэль, это обошлось деду в неслыханную сумму. И при этом ему казалось, что дети никогда не выражали — да, видимо, и в самом деле не испытывали — никакого чувства признательности. Я слышал высказывание, ставшее впоследствии летучим: «Дети всегда недовольны. Они думают, будто взрослые всегда перед ними в долгу». И в самом деле, от этих пятнадцатилетних веяло бунтом. Накануне Второй мировой войны, как всегда с некоторым опозданием по сравнению с окружающим миром, с литературой, с «Фальшивомонетчиками» Андре Жида, с «Семьей Тибо» Роже Мартен Дю Тара, дракон отношений отцов и детей в нашей семье готовился взлететь в еще светлое, но уже обложенное облаками небо.

Как трудно описать эпоху, все сказать, точно передать цвет и специфику определенной общественной группы и поколения! Не слишком ли поверхностен мой рассказ об этом достаточно ограниченном, совсем узком круге людей, которых мне хотелось бы оживить перед вашим взором? В Плесси-ле-Водрёе еще почти ничего не происходило, а в мире уже заметно было какое-то движение. Из Нью-Йорка приходили письма от Жака, из Сен-Тропе или из департамента Ло — от Урсулы, время от времени в почтовом ящике обнаруживалась открытка от Клода из России или из Китая, открытка от Филиппа из Нюрнберга или Рима. Вечером, перед ужином, семья собиралась вокруг радиоприемника. Мы узнавали об изменениях в правительстве, о победе Народного фронта, потом об отставке Леона Блюма, о переменах на фронтах в Испании, об аннексии Австрии, о передаче гитлеровской Германии Судетской области, а до того — об оккупации Германией Рейнской демилитаризованной зоны и об убийстве в Марселе короля Югославии и Луи Барту. Дедушка, как прежде, покачивал головой и вспоминал о Жаке Бенвиле, его любимом историке, который все это предвидел. До этого мы долгое время получали «Консерватёр» и «Газетт де Франс». К описываемому моменту они уже прекратили свое существование. Пьер и Жак читали «Тан» и «Журналь де деба», Филипп — «Аксьон франсез», вся семья — «Фигаро», где точно отражались демографические перемещения в той среде, с которой мы оба были связаны. Клод читал «Юманите». Больше того, он туда писал. Но мы этого не знали. Или, может быть, знали, но просто хотели не знать. Между Парижем и Плесси-ле-Водрёем существовал постоянный обмен визитами: одни приезжали, другие уезжали. Разговоры велись о политике, но также и о театре, о литературе, о спорте, много было светских пересудов, в том числе и о балах — о последних балах, как мы выражались. Мишель Дебуа и Жак рассказывали об Америке и баснословных состояниях богачей. Кризис уже ушел в прошлое. Рузвельт и его программа «New Deal» перестроили капитализм на либеральной основе, которая моему деду казалась чем-то находящимся на грани с социализмом. Все, что я рассказывал о велогонках «Тур де Франс» и о субботнем часовщике, развивалось все по тому же сценарию. В 1936 году — Сильвер Маэс. В 1937-м — Лалеби. В 1938-м — Бартали. И опять Сильвер Маэс в 1939 году. А вот г-н Машавуан умер. Его место занял сын, брат того мальчика, что утонул в одном из притоков Сарта. К нам приходил высокий молодой человек с печальным взором, но явно более дерзкий, чем казался, и наверняка столь же нахальный, сколь незаметным был его отец: он сумел сделать ребенка Жаклине, дочери кухарки, хорошенькой блондиночке, мечтавшей жить в Париже. Этот случай тоже занимал нас какое-то время. В моей памяти он неразрывно связан с Мюнхенскими соглашениями, поскольку в один и тот же день мы узнали о переносе срока войны и о беременности Жаклины.