Жан д’Ормессон - Услады Божьей ради

Когда наполнивший на некоторое время комнату шепот умолк, священник отошел. Элен и дедушка вместе подошли к кровати, где заканчивал страдать самый младший член нашей семьи. Оба встали на колени, и каждый взял в ладони руку умирающего мальчика. Мы все бесшумно плакали. Мне кажется, что это ожидание смерти длилось вечность. Нам теперь хотелось, чтобы он поскорее умер, чтобы скорее кончилась эта агония. Он умер почти беззвучно. Я понял, что он умер, увидев, как дедушка склонил голову, чтобы поцеловать ему руку.

В Плесси-ле-Водрёе еще бывали потом счастливые дни. Но уже не такие, как прежде. Многие из нашей семьи, мужчины и женщины, умирали в старом замке. Но кончина самого младшего из нас явилась как бы предвестницей, прозвучала погребальным звоном для всей семьи. Похоронили его на кладбище в Русете, а отпевали в часовне, где венчались Анна и Мишель. Мишель Дебуа был в тюрьме, как предатель. А Юбер умер. Для Элен прежде всего, да и для Анны, для дедушки и для всех нас что-то навсегда изменилось в семье и в доме. Отныне нам было трудно смеяться и чувствовать себя счастливыми. После стольких веков, прожитых там, после стольких пережитых трудностей, после стольких несчастий и радостей Плесси-ле-Водрёй уходил от нас.

Какой парадокс! Ведь никогда еще Плесси-ле-Водрёй не был так близок, так удобен, так приятен. Вы вспоминаете, что еще в начале века мы совершали туда долгое путешествие, уезжали туда на полгода, как в глухую провинцию? Накануне Второй мировой войны мы приезжали туда уже на несколько дней на каникулы, которые становились все короче, не только на Пасху или на Рождество, но и на Троицу и на праздник Всех Святых. Потом стали приезжать в «ситроенах» и в «пежо» на уик-энд, а то и только на воскресенье. Мы привозили друзей просто пообедать или поужинать. Они проводили здесь несколько часов и уезжали. Мы оказались почти что у самого Парижа. Это был уже не замок, а дача, дом со всеми удобствами или, как это называлось в официальных, противных нам документах, загородная резиденция. Там было теперь четыре ванные комнаты, водопровод более или менее во всех помещениях, система отопления на мазуте, стоившая огромных денег. «Это все современное», — говорил дедушка с отвращением. Но черепица на крыше обваливалась. Деревянные конструкции приходили в негодность. Кровельщик, г-н Тиссье, и плотник, г-н Но, предупреждали нас: если не хотите неминуемых катастроф, надо срочно предпринять целый ряд работ. Боже! Правда? Да. Это было правдой. Мы вглядывались в стены: они разрушались. Пирамидальные башенки на крыше в необычном стиле, заимствованном не то в Бургундии, не то в Баварии, не то в Византии, не то в Персии, пошатывались от ветра. Осенние ливни и зимние бури, которые мы раньше так любили, стали нашими врагами. Стало вдруг ясно, что камни и стропила устарели, как и наши идеи. Мы так уважали преклонный возраст и прошлое, а они уже начали нас предавать.

Нужны были средства, чтобы починить кровлю, стропила, водостоки, потолки, поддерживать в добром здравии дубы. И мы с ужасом констатировали, что их-то, я имею в виду — средств, у нас и не было, тогда как потолков, крыш и стропил было хоть отбавляй. Дубов, слава Богу, — тоже. Вот дубы-то мы и начали продавать. Однажды вечером, усевшись вокруг деда, мы открыли большие книги, где были перечислены все наши деревья. Сосчитали подрост, взрослые деревья, поросль и старые деревья. Самые старые были самыми красивыми. Жить рядом с ними значило жить воспоминаниями. Мы нашли там планы, набросанные еще г-ном Дебуа. После смерти Жака настал мой черед заниматься лесом. Я в этом разбирался явно хуже, чем г-н Дебуа. Документация, налоги, контроль, классификация с каждым днем становились сложнее. Как мы ненавидели все эти бумажки, в которых ничего не понимали! Современный мир представал перед нами в виде непроходимых зарослей документов, джунглей счетов и распоряжений. У нас оставалось все меньше и меньше народа, чтобы косить луга и поддерживать дороги, все больше и больше расходов и все меньше доходов. Каждая мелочь служила дедушке поводом, чтобы вспоминать прошедшие годы: охоту с герцогиней д’Юзес на озере Четырех Ветров, комичную сцену с соседями В. — после гибели Робера мы называли их «бедняги В.» — у Зеленых Деревьев, какую-нибудь беседу с Жюлем в 1880-м, а может, в 1881 году. Из-под поваленных дубов, сквозь недостающие денежки прорастал целый мир разноцветной и шумной жизни: своры собак, раздирающих оленя или то, что от него осталось, амазонки, за которыми гнались обезумевшие от страсти поклонники, красные камзолы, а в них — беззаботные, сильные и высокомерные люди, верные слуги, занимавшие свое строго определенное место в системе и дотрагивавшиеся до руки моего деда, снимая фуражку. Все это умерло.