Жан д’Ормессон - Услады Божьей ради

В день парада в честь освобождения мой дедушка, девяностолетний старик, сидел на балконе издательства газеты «Фигаро», в самом начале Елисейских Полей. Место это для него выхлопотал Пьер, чтобы он мог оттуда смотреть, как его внук Филипп едет на танке от площади Звезды к площади Согласия, а другой внук, Клод, идет во главе своего отряда партизан. Двое правнуков нашего деда, присоединившиеся к партизанам, также участвовали в параде. Генерал де Голль шагал во главе огромного потока, спускавшегося по широкой авеню, по которой четверть века спустя пройдут, только в обратном направлении, другие демонстрации с противоположными целями. Получилось так, словно политическая карьера величайшего француза, едва вернувшегося на родину, уместилась между двумя массовыми шествиями, прошедшими с его именем на устах, а судьба его уложилась между двумя обращениями к народу: вдохновенным призывом от 18 июня 40 года и таким коротким заявлением от 28 апреля 1969 года: «Я прекращаю исполнять обязанности Президента Республики. Это решение вступает в силу сегодня в полдень». А в тот день генерал де Голль был выше всех, шагавших с ним рядом. Выступление с балкона мэрии Парижа, благодарственный молебен в Нотр-Дам, с пулями, свистевшими в храме, сопротивление союзникам, намеревавшимся уступить немцам Страсбур, неукротимая воля собрать страну под законной властью, полученной им не по наследству, не от Бога, не в результате какого-нибудь сомнительного голосования, а от самой истории, им покоренной, и от общенационального к нему влечения, наконец, народ Парижа, который шел за ним от площади Звезды до площади Согласия: после четырех лет борьбы, мужественной и страстной, легенда обрела свое место. За солдатами Леклерка шли участники Сопротивления, организованные по профессиональному признаку: пожарные, почтовики, железнодорожники, санитары, шли мужчины с повязками на рукавах и с транспарантами, представители службы газа и электричества, мусорщики. Когда наш дедушка покидал балкон и благодарил Пьера Бриссона, Пьер спросил его, что он думает об этом зрелище. «Недурно, — ответил старик, смутно помнивший еще те далекие годы, когда маршалы Франции верхом проезжали под Триумфальной аркой. — Недурно. Но не хватает порядка».

Марианна, эмблема Франции, вернулась на свое почетное место. Она вытеснила изображение секиры, связанное с фашизмом, и заняла оборотную сторону сильно полегчавших монет, которые неудобно было давать даже в виде милостыни после воскресной службы в старой церкви Плесси-ле-Водрёя. Под высоким руководством господина Куде дю Форесто и других мы выбросили карточки на хлеб и на мясо, которые на протяжении сотен недель играли решающую роль в нашей повседневной жизни, куда, как понимаете, никогда не проникал черный рынок. Вновь появились в продаже кожаная обувь, шерсть, велосипедные шины и бензин. Брюква и топинамбур вернулись в небытие, откуда они пришли на четыре бесконечных года. Доживала свой век марка микролитражки «Ситроен». Совсем немного лет оставалось до прихода в нашу жизнь Брижит Бардо, а вместе с ней и моды на Сен-Тропе, на портативные транзисторные приемники и на телевидение. На радиоволнах и в газетах появлялись новые имена, а дети, как всегда и даже быстрее, чем всегда, становились взрослыми.

Дедушка мой дряхлел. Несколько раз мы пережили тревожные моменты. Казалось, он крепился до конца, дождался конца испытаний и только тогда начал слабеть. Подводили то легкие, то почки. Но каждый раз он поправлялся. Мы все вместе отметили его девяностолетие, разумеется, в Плесси-ле-Водрёе. К тому времени вернулась Республика, и мы радовались ей, словно у нас никогда не было ничего дороже ее, вновь была завоевана свобода, и мы ликовали, словно всегда ее почитали. Дед был бодр и почти весел, несмотря на овладевавшую теперь им почти постоянно меланхолию из-за старости и не слишком оптимистического мировоззрения. Дяди Поля уже не было с нами, как не было с нами и мамы, и Жака, и Урсулы, и Дебуа-отца, и г-на Конта, и старого Жюля, который со времен Жюля-отца и Жюля-деда всегда был маленьким Жюлем. Не было с нами и Мишеля Дебуа, отсиживавшего свой срок сначала в тюрьме во Френе, а позже в Клерво. С дедушкой в тот день были Пьер и Филипп, Клод и я, тетя Габриэль, ставшая седовласой старушкой, моя сестра Анна и новый Жюль, наследник славных времен. Была также молодежь обоего пола, уже начинавшая, признаюсь, немало нас удивлять: это были мои племянники и племянницы, которых мы с трудом узнавали, так они изменились. Жан-Клоду и Анне-Марии, детям дяди Пьера и Урсулы, Бернару и Веронике, детям Жака и Элен, было от шестнадцати до двадцати пяти лет. Старшим был Жан-Клод, воевавший вместе с Клодом в партизанах. Вероника готовилась к экзаменам на звание бакалавра, а Бернар, уже сдавший экзамены, восемь месяцев был связным в отрядах внутренних сил. Только Юбер, последний сын Элен, пятнадцатилетний краснощекий парень, еще считался ребенком. Все мы любили его, потому что он был самым младшим, очень ласковым и веселым. Была с нами еще одна девушка, о которой я не успел рассказать, хорошенькая и очень рыжая евреечка-коммунистка, студентка, изучавшая психоанализ. Звали ее Натали. Она была женой Клода или, возможно, его подругой, как тогда говорили, употребляя это слово, которое, ужасно современное в ту пору, теперь уже звучит старомодно. Парадоксы составляют прелесть жизни. Так вот еще один парадокс: дедушка и она отлично ладили друг с другом.