Джон Гришэм - Покрашенный дом

Последовало длительное молчание. Мама внимательно смотрела на меня. Она вроде бы и не удивилась, и у меня сложилось впечатление, что взрослые все давно уже обсудили и сейчас просто делают вид, что только что об этом услышали — исключительно для меня.

Терять мне было нечего, так что я, скрипнув зубами, спросил:

— А почему?

— А потому, что я так сказал! — рявкнул в ответ Паппи, и я понял, что зашел слишком далеко.

Я посмотрел на маму. У нее на лице играла странная улыбка.

— Ты братьев Сиско, что ли, боишься, а? — спросил я, вполне ожидая, что кто-то из мужчин может мне врезать.

На минуту повисло молчание. Потом отец прочистил горло и сказал:

— Спруилам лучше некоторое время не соваться в город. Мы все обсудили с мистером Спруилом и решили, что пока всем нам лучше сидеть здесь. Даже мексиканцам.

— Никого я не боюсь, сынок, — пробурчал Паппи. Я не смотрел на него. — И нечего меня подначивать! — добавил он для пущей важности.

Мама все еще улыбалась, а глаза ее блестели. Она явно мной гордилась.

— Мне кое-что надо бы купить, — сказала Бабка. — Муки и сахару.

— Я съезжу, — ответил Паппи. — Мексиканцам, надо думать, тоже что-нибудь понадобится.

Позднее, когда все переместились на переднюю веранду, соблюдая свой вечерний ритуал, я не пошел туда — чувствовал себя слишком обиженным. Я улегся на полу в комнате Рики, в полной темноте, и стал слушать репортаж о матче «Кардиналз», доносившийся сквозь открытое окно, пытаясь одновременно не прислушиваться к тихому разговору взрослых. И старался придумать, как мне отомстить этим Спруилам. Но очень скоро отступил под давлением огромного количества их преступлений. Ночь еще не пришла, но я лежал так тихо, что незаметно заснул прямо на полу.

Ленч в субботу обычно был самым счастливым временем. Рабочая неделя позади. И мы собираемся в город. И если мне удавалось пережить субботнее отскребывание на задней веранде, тогда жизнь вообще становилась прекрасной, пусть хоть на несколько часов.

Но в эту субботу никаких радостей не предвиделось. «Работаем до четырех», — сказал Паппи, как будто делал нам огромное одолжение. Тоже мне облегчение! Ну, закруглимся на час раньше. Я даже хотел было спросить его, не будем ли мы работать еще и в воскресенье, но я уже слишком много говорил вечером в четверг. Он старался не замечать меня, а я старался не замечать его. Так дуться друг на друга можно было хоть несколько дней.

Так что вместо того, чтобы ехать в Блэк-Оук, мы отправились обратно в поле. Даже мексиканцы, кажется, были недовольны. Когда трактор остановился, мы молча разобрали свои мешки и скрылись в зарослях. Я собирал мало и часто останавливался передохнуть, а когда увидел, что рядом никого нет, завалился поспать. Можно лишить меня поездки в город, можно выгнать меня в поле, но никто не заставит меня вкалывать изо всех сил. Думаю, в этот субботний полдень поспать заваливался не я один.

Мама нашла меня в поле, и мы вместе пошли домой, вдвоем. Она не очень хорошо себя чувствовала и также хорошо понимала, что по отношению ко мне была допущена несправедливость. Мы собрали некоторое количество овощей в огороде, но совсем немного. Потом я прошел через испытание мытьем и как-то пережил это. А когда надел чистое, то выбрался на передний двор, где Трот проводил все дни, охраняя лагерь Спруилов. Никто не знал, чем он занимается целыми днями, да и наплевать всем было. Мы были слишком заняты и слишком уставали, чтобы беспокоиться о Троте. Я обнаружил, что он сидит за рулем их грузовика и делает вид, что ведет его, издавая при этом губами странные звуки. Он только глянул на меня и вернулся к своему занятию — крутить руль и пускать пузыри.

Когда я услышал приближение трактора, то пошел в дом. И обнаружил, что мама лежит в своей постели, чего она днем никогда не делала. Снаружи доносились голоса, усталые голоса, с переднего двора, где возились Спруилы, и с заднего, где мексиканцы тащились к себе в амбар. Я на некоторое время укрылся в комнате Рики и, держа в одной руке бейсбольный мяч, а в другой перчатку, думал Деуэйне и двойняшках Монтгомери, которые сейчас сидят в кинотеатре «Дикси», смотрят субботний фильм и жуют поп-корн.

Тут дверь отворилась, и на пороге возник Паппи:

— Я еду к Перл и Попу кое-чего купить. Хочешь со мной?

Я отрицательно мотнул головой, не глядя на него.

— Я тебе кока-колу куплю, — пообещал он.

— Нет, спасибо, — сказал я, глядя в пол.

Илай Чандлер не стал бы просить пощады даже перед лицом расстрельной команды. Не собирался он упрашивать и какого-то семилетку. Дверь закрылась, и через несколько секунд я услышал, как он завел грузовик.