Анатолий Хмылов подошел к играющим, втерся в самую середину гурта и спокойно, как бы не понимая всей бесцеремонности своего поведения, в упор разглядывал их.
Наконец те двое, что сопровождали громилу до Диминого двора, что-то сообразили, и среди компании прошелестело:
— Брат, братан того…
Играющие наконец оторвались от доски-самоделки и так же спокойно и выжидающе, как и он, посмотрели на Толика. Из задних рядов гурта передали открытую бутылку портвейна и стакан, кто-то над головами кого-то налил в стакан вина и протянул Толику:
— Махни.
Толик взял стакан и выплеснул вино на шашечную картонку. Все замерли, никто не сдвинулся с места, не потянулся вытереть расползающиеся по картонке мутные змейки… Если бы он не совершил более ничего, если бы просто стоял, просто промедлил бы несколько мгновений… достаточно было бы чьего-то знака, не обязательно даже Коли-маленького, и на него кинулись бы всем скопом — затоптать, изувечить…
Но Толик поднял пустой стакан вверх и посмотрел его на свет, как бы проверяя, действительно ли он пуст. Затем он поставил стакан на стойку и с размаху всадил в него кулак. Снова поднял кулак, одетый в стекло, и оценивающе прикинул: кулак вошел только на треть. Тогда он ударил дном стакана о стойку, и, удовлетворенный, убедился, что кулак вошел в стакан плотнее. Намертво.
Никто не двигался. Когда человек что-то делает, тем более что-то непонятное, ему дают довести это до конца.
Толик ударил без замаха. По-боксерски резко выбросил вперед страшно сверкнувший цилиндр с вправленным в него кулаком и резко врезал им точно в основание переносицы Коли-маленького. Заливаясь кровью, гигант закрыл двумя руками разбитое лицо и рухнул на стоящих сзади.
Толик повернулся и через всю пивную пошел к выходу. Перед ним расступились.
Звонил Ростовцев и, выслушав от Виктора, как было дело, произнес несколько фраз, которые не в любом обществе воспроизведешь. Катя Яковлева выдержала конкурс блистательно, представленный ею план будущих работ сектора информации произвел на руководство неотразимое впечатление, решением конкурсной комиссии она становилась полноправным завсектором. Из разговора Виктор понял, что она использовала его материал не для общего развития своей темы, как он с ней договаривался, а полностью, практически один к одному.
— Что у тебя еще осталось? — кричал Ростовцев в трубку.
Карданов ответил, что осталась вторая, гораздо более обширная, чем первая, часть написанного им в командировке.
— О чем ты? — спросил падающим голосом Ростовцев.
Карданов объяснил, что во второй части дан общий анализ самого понятия научно-техническая информация, изложены соображения о причинах и смысле информационного взрыва и тому подобных вещах.
— Это же философия! — взвыл Клим Данилович. — Это же хорошо и отлично, но только как приложение. Ты понимаешь? Как приложение к первой, д е л о в о й, части. А ее Яковлева уже использовала на все сто. Что же ты теперь представишь?
Звонил редактор и сказал:
— Старик, это не телефонный разговор, но я тебя решил заранее предупредить. Помнишь, я тебе говорил, что есть закавыка и надо бы дождаться главного? Впрочем, наверное, уже и тогда было поздно. Ты понимаешь, что с этим местом получилось, — продолжал редактор, — тут появилась одна мадам, мы ее знаем по публикациям, пишет так себе, в основном по классу «надо бы хуже, до некуда», но иногда бывают всплески. Она об этом симпозиуме в газете уже целый подвал отгрохала и, должен тебе сказать, весьма приличный. Но дело даже не в этом. Тут, понимаешь, у меня такое впечатление, что все это через Вику Гангардт шло, в общем, ее представили уже главному, и у меня неслабое впечатление, что у него все решено. То есть что у этой мадам все на мази.
Карданов негромко, как бы сам для себя, продекламировал:
— «Знаю, каждый за женщину платит. Ничего, если пока тебя, вместо шика парижских платьев, одену в дым табака».
— Что вы говорите? — спросил сосед по квартире.
— Стихи Маяковского, — ответил Карданов и пошел в больницу, где лежал его друг, Дима Хмылов, со вчерашнего дня муж Нели Ольшанской.
Впрочем, путь его пролегал через площадь, названную именем человека, который твердо знал, что каждый за женщину платит, хотя, видимо, и сам Владимир Владимирович не подозревал, в каких формах будут иногда осуществляться в будущем подобные «платежи».
«А что же? — бормотал Карданов. — В конце концов, я ее приглашал когда-то кататься на теплоходе, она имеет право, а о Наталье и говорить нечего: одинокая женщина, кто ее пожалеет, кроме Вики Гангардт? Она терпела меня пять лет, правда, и я ее терпел, но ведь у нас всеобщая дружба».
Читать дальше