Он знал всех троих в лицо, но не по именам. Тем не менее он, не без оснований, рассчитывал по-быстрому изолировать Гончарова от их общества, не без оснований, потому что его «да ладно, мужики, что за дела?» звучало для них много доходчивее, чем резонные, но не к месту высокопарные периоды Кюстрина. Все разыгралось, как и всегда в таких случаях, в считанные секунды. Последнее слово-плевок Гончарова, рывок громилы, Хмылов, оказавшийся между тем и другим и попытавшийся в последний момент толкнуть Юрку к подъезду. Оба они оказались вполоборота, почти спиной к громиле, тот уже не успевал сдержать выкинутую вперед руку, единственное, что он успел, — разжать кулак и садануть не по тому затылку не кулаком, а тыльной стороной ладони. Но что это была за ладонь? Эффект, видимо, получился сравнимым с небольшой сковородкой, которую яростно метнули вам в голову. Дима не просто упал, он пролетел метра три и потом еще около метра пропахал по асфальту.
В первый момент, когда Кюстрин и Гончаров ввели его в квартиру, все разахались именно по этому поводу: ободранные локти, щека, разорванные на коленях брюки. Посчитали, что нанесенный урон можно нейтрализовать, промыв ободранную кожу, а затем смазав ее йодом или зеленкой. Но Дима сильно побледнел, он шатался, на несколько секунд теряя сознание, его вырвало, и тогда они поняли, что основное все-таки — это удар по затылку.
Вместе с Димой на «скорой помощи» уехала и Ольшанская. Гончаров после пережитого волнения еще сильнее захмелел и вряд ли отчетливо осознавал, куда делся Димка Хмылов. С лица Регины быстро сошел весь румянец, она стала серой и старой и беспрерывно спрашивала у Кати и Оли: «Что теперь будет?»
Прибыл Толик, и ему вкратце рассказали. А через полчаса вернулась Ольшанская и рассказала, что у Димы в приемном покое пошла кровь горлом, и он начал заговариваться. Кюстрин проговорил:
— Непременно надо зафиксировать, что он не был выпивши. Это имеет значение для ВТЭК при назначении пенсии по инвалидности.
Кюстрин не принимал или просто не понимал табуированность некоторых выражений в некоторых ситуациях, но женщины, как одна, испуганно и одновременно выжидающе уставились на Ольшанскую. Она, невидящим взглядом обведя всех, сухо усмехнулась, так что им стало не по себе, и отрывисто сказала:
— Ничего не отменяется. Завтра мы распишемся, я ему так и сказала. Даже если придется провести регистрацию в больнице.
Гончаров исчез. А куда, вряд ли можно было узнать у него самого.
Виктор переспросил у Ольшанской и записал точный адрес и номер больницы, куда доставили Хмылова. Он сказал, что среди знакомых журналистов есть ребята, которые пишут о медицине, и через час он уже будет знать все в подробностях: к какому врачу Дима попал, что ему предстоит и в какую клинику его, возможно, следует переместить.
Кюстрин вынул из пиджака мятую пачку денег — весь задаток, за исключением пятерки, оставленной им «У Оксаны», положил ее на середину стола, тусклым голосом объяснив:
— Это больному… На фрукты. — И незаметно удалился. Никто из присутствующих не выказал никакого оживления по этому поводу, никто из присутствующих не мог себе представить, что этим жестом Кюстрин перечеркнул для себя голубую мечту — отпиться дешевым южным винцом, Кюстрин имел хорошие манеры, а от них не избавишься, это как психика, внутри действует, нас не спрашивая.
На Ольшанскую страшно было смотреть.
Катя поняла, что ей не время и не место о чем-либо говорить. Регина почему-то окончательно решила про себя, что никогда не выйдет замуж. Мужчины и все, связанное с ними, по-видимому, были рассчитаны по каким-то другим чертежам, нежели она. Так она маме всегда и говорила, та молча признавала, что она права, и незаметно плакала, понимая, что ничего не может изменить. Одна только Свентицкая, самая молодая из всех, предчувствовала, что должно произойти что-то еще.
Толик переспросил Ольшанскую, и она повторила:
— Да, начал заговариваться. Меня то узнавал, то принимал за какую-то Грановскую.
Толик сказал:
— Это ничего. У вас с ним все будет. А этого «дядю достань воробышка» я знаю: это Коля-маленький, — а потом повернулся и быстро вышел, даже не закрыв входную дверь.
Громила, проходящий в пивных кругах под ласковым наименованием «Коля-маленький», вполне уже отошел от небольшой встряски, пережитой им около часа назад, он стоял с теми двумя и еще с двумя, и с тремя, словом, посреди гурта; между кружек пива и рыбьих ошметов распластанной лежала картонка с расчерченными на ней квадратами и шашками на некоторых из них. Коля-маленький играл в поддавки.
Читать дальше