С работы он соскочил по-глупому, из-за гонора перед нелюбимым начальником. Гонора, не подкрепленного ни стажем, ни авторитетом, ни положением. Доставшегося ему в наследие, засевшего у него в голове с годов «У Оксаны», с пластинки на чьих-то ребрах «Тать-я-на, помнишь дни золотые», несчетно заводившейся у Гончарова, с вольного стиля, усвоенного им у отцов-основателей мужского братства, Карданова и Гончарова, крепко и всерьез им принятого, но сидевшего на нем, хоть он и не догадывался об этом до поры до времени, как с чужого плеча. Не умел Дима переключать регистры, а ведь одно дело «У Оксаны», а другое — у начальника, пусть и нелюбимого. Началось-то вообще со смехоты: Дима заартачился насчет очередного дежурства в ДНД — добровольной народной дружине. И вечер тот ему был как раз нужен, а пуще того не понравилось, как начальник, и не спросив, хочет — не хочет, может — не может, как о деле решенном и даже вполне плевом, просто сказал: «Сегодня пойдете ты, ты и ты». Дима маленько пофилософствовал, что, мол, ДНД оно и есть ДНД, то есть, дело-то сугубо добровольное, но начальник был не в настроении, к философии не расположен и без всяких там квазипедагогических ухищрений просто покатил на Диму бочку. Дима жаться к стене не стал, а катанул бочку обратно. На дежурство в тот вечер не явился. А через какую-то неделю они с начальником хамили уже друг другу, что называется, всласть. Какая тут работа? Ну и рванул «по собственному желанию», чтоб душу не томить. Не в первый уж раз разрешал Дима свои производственные отношения подобным образом, да и о работе той не жалел — и корней не пустил, и должность-то была пустяковая, так, на подхвате. Но вот с устройством на новую подзадержался он в этот раз основательно, можно сказать, «лег на дно, как подводная лодка». После милой и чудной вчерашней субботки он уже знал и сам так решил, что всё, амба, пора всплывать. К Семенову, положим, по звонку Толяныча он не пойдет, это уж что-то совсем ерунда бузовая, чтобы шкет мелочной ему покровительствовал. Но, во всяком случае, порешил он заняться своим трудоустройством вплотную. И во́т как не хотелось начинать с этим делом под упреки и подозрения милиции. Упреков уж он наслушался за зиму и дома.
Когда подошли к отделению, Карданов предложил Диме подождать на улице. «Я один сначала. Выясню, чего там нам светит. А то по очереди начнем легендарь плести, вразнобой может получиться. Я быстро, минут десять, не больше», — сказал Витя и уже на входе обернулся и добавил: «На всякий случай, если понадобишься, сразу если вызовут, запомни: у тещи на блинах были». — «У чьей?» — вяло уточнил Дима, не очень-то веривший, чтобы в милиции клюнули на детский лепет на лужайке, но Витя уже вошел в здание.
Прошло десять минут, и Дима приободрился. Раз Трофимыч сразу не выкатился, значит, с ним по крайней мере разговаривают, то есть дело в ту или иную сторону, но как-то решается. Прошло полчаса, и Дима подумал: «Разговаривать-то разговаривают, но что уж так долго-то? А может, Трофимыча задержали? Вчера по недосмотру отпустили, а сегодня спохватились?» Прождав около часа, он и совсем как бы отупел маленько. Паршивое это дело — стоять чудесным летним утром (ничуть не хуже вчерашнего, когда встретились они на Маяковской) как привязанный у казенного дома, с неясной духовной и явной физической жаждой, без денег и документов, без пользы и удовольствия перемалывая минуты.
Наконец — уже прошло что-то час с четвертью — Дима завернул во внутренний дворик отделения, где стояли два выкрашенных в желтое мотоцикла, и рассеянно взглянул в первое же от угла зарешеченное окно. То, что он увидел, было подобно вклеенному куску ленты из чужого, безнадежно чужого для него и непонятного фильма. Посредине комнаты сидел Витя в окружении нескольких милиционеров, в том числе и дежурного, которого можно было отличить по красной повязке на рукаве. Кое-кто покуривал, курил и Трофимыч, который сидел, кстати, верхом на стуле и, здорово жестикулируя, шевелил губами. Рассказывал, значит, что-то.
Разобрать-то Дима ничего не мог, но из приоткрытой наверху форточки явно доносились взрывы смеха. Все это никак не было похоже и даже отдаленно не смахивало на «снятие показаний». А выглядело так, как если бы один из «своих» в тесной мужской компании «травит» за милую душу к великому удовольствию корешей. Дима не хотел, чтобы кто-нибудь из комнаты заметил, что он заглядывает с улицы, и отошел снова к подъезду.
Еще через четверть часа появился Карданов и первым делом вытащил из кармана два одинаковых паспорта, заглянул в них и передал один Хмылову. «Все, старик, — сказал он, не скрывая удовлетворения, — пришлось попыхтеть, но… все. Ситуация отработана. Ну, теперь не будет ни штрафа, ни телеги. Так что можешь идти и с ходу начинать строить светлое будущее. Учись, студент, пока я жив. Наш номер, наш привет».
Читать дальше