Анатолий Афанасьев - Привет, Афиноген

Понятно было, что он не столько поражен низкой выходкой Афиногена, сколько лишний раз убедился в каких–то своих мнениях о сущности человеческой природы. Убедился и, возможно, по–доброму позавидовал быстроте реакции молодого соседа.

– Я пошутил, – отмахнулся Афиноген, – неудачно пошутил, признаю. Для смеха так сказал, без злого умысла. Она никуда не пойдет жаловаться, вот увидите.

– Я не боюсь жалоб. Грустно мне наблюдать, как глубоко проник цинизм в молодое поколение.

– Ну–ну! – предостерег Афиноген. – Не отвлекайтесь от конкретного факта.

– Ядрена корень, – выругался Григорий, – очень

запросто могут теперь больничный не оплатить. Я слыхал – впишут за нарушение режима… и привет.

В пять часов Люда пришла с градусниками и вер* нула карты. Она сначала протянула колоду Кисунову, но тот так шарахнулся, точно ему подсовывали ядовитую змею. Григорий тоже смалодушничал и, блудливо поморгав, буркнул: «Не мои, первый раз вижу». Карты взял Афиноген, ухитрясь вдобавок стиснуть в ладони теплые Людины пальчики.

– Не играйте больше, – строго предупредила медсестра. – Не положено. Вы должны понимать, нас самих наказывают.

– И ради времяпровождения нельзя? – уточнил Вагран Осипович.

– Ни ради чего.

Температура у Данилова намерилась – 37,2. Самая норма после операции, никакого воспаления.

Короткий разговор с Горемыкиным совсем его ободрил.

– Побаливает?

– Терпимо. Я не очень любопытный, но все–таки хотелось бы знать.

– Аппендицит… Ваш организм, Гена, рассчитан надолго. Тем не менее вчера вы имели шанс, не буду скрывать, преждевременно удалиться в лучший из миров. Еле я за вами угнался. Здоровые люди удивительно небрежны к своим болячкам. Бравировать здесь нечем. Это просто признак медицинского бескультурья.

– Когда выпишете, доктор?

– Не искушай судьбу, Гена. Думаю, недельки через полторы.

– Нет, не годится.

– Спешишь?

– У вас, я слышал, коек не хватает. Как благородный человек…

Иван Петрович медлил уходить. Что–то необычное таилось под приветливой синеглазой улыбкой этого парня, какая–то страсть.

– Ну, отдыхай… Утром загляну. Если будет очень больно – попросишь, сделают укол… Не злоупотребляй этим, лучше терпи.

– Предполагаете, выпишусь уже наркоманом?

Горемыкин так не думал, по инерции высказал он тривиальную медицинскую истину и тут же в ней усомнился. Зачем, правда, заставлять больных терпеть лишнюю боль? Из–за какой–то маловероятной опасности? А те, кто давным–давно утвердил эту, одну из многих врачебных догм, терзались ли сами сводящей с ума болью, а в случае, если терзались, соблюдали ли неукоснительно это правило? Вряд ли. Как часто в медицине мы считаем для других справедливым и полезным то, что сами для себя с легкостью отвергаем. И только ли в медицине?

Часу в девятом в палате возникли Семен Фролкин и Сергей Никоненко, сослуживцы, коллеги. Их провела хохотушка Люда, проникшаяся к Афиногену симпатией.

Друзья обменялись приветствиями. Семен вывалил на тумбочку обязательные больничные гостинцы – апельсины. Кисунов протестующе заворчал и убрался с книжкой в коридор. Григорий деликатно потянулся следом.

– Эх, Гена, – укорил Никоненко, – разве так симулируют. Нам сказали, что ты дал себя располосовать эскулапам. Как это похоже на современных безграмотных молодых пижонов. Лезть под нож! Образованный человек лечится иглоукалыванием, на худой конец – гипнозом. На Филиппинах медики оперируют без крови, без скальпеля. У нас же все по старинке, как при Иване Грозном.

Афиноген с удовольствием слушал привычную болтовню.

– Как там на работе?

– По–прежнему. Платят зарплату, борются с курением. Сегодня старика нашего вызывали к Самому. Бают, попрут его скоро. Жаль, не в нем дело.

Семен Фролкин очистил себе апельсин, вставил, аппетитно жуя:

– Сухомятин, наверное, на седьмом небе от счастья. Наконец–то освободилось достойное его способностей кресло.

– Его не назначат, – сказал Афиноген.

– Может, и не назначат, а может, и назначат. В нашем паноптикуме чего только не может случиться. Могут взять и Стукалину завтра поставить директором вместо Мерзликина.

– Заводной стал Сережа, – усмехнулся Фролкин, приступая ко второму апельсину. – Заводится с пол– оборота, сам себя заводит. Как баба на базаре.

– Молчал бы уж, молодой отец, – огрызнулся Никоненко. – Завел себе мальца, игрушку живую, и посапывай в ноздрю. Старайся понять, когда я тебе говорю… Мне тоже не больше всех надо, да иногда и задумаешься, оглядишься: кого обманываем. Кого? Бухгалтерию, государство? Себя, братцы, себя… Годы проходят. Не так мечтали мы их прожить, не в бирюльки играючи. Меня лично в институте чуть не за идиота держат, – телепат, мол, черная магия. Да, именно телепат. Все лучше, чем растрачивать силы на сухомя– тинские липовые справки… Вспомни, Геша, на таком ли счету был я в институте?