Анатолий Афанасьев - Привет, Афиноген

– Он, он, – подтвердил Голобородько. – Я его знаю. Все обличье его.

– А это, следовательно, ваш сын, Карнаухов Викентий Николаевич?

Лейтенант определил для беседы интонацию сугубо официальную и, видно было, не собирался ее менять. Даже в угоду своему начальству. В этой комнате главным был он, лейтенант. Голобородько подмигнул Николаю Егоровичу: вот она какая у нас молодежь, независимая, своенравная. Капитан Голобородько радостно улыбался, он был доволен и молодежью, и тем, что они встретились с Карнауховым, и тем, что на улице духотища, а в комнате прохладно и вкусно попахивает яблоками. От этой улыбки, за которой могло скрываться все, что угодно, Карнаухов оторопел больше, чем от неумело наигранной официальности следователя.

– Да что случилось, сообщите вы мне наконец или нет?! Викентий, что с тобой, чего ты натворил?!

– Не положено, – лейтенант предостерегающе наклонился к столу. – Задержанный Карнаухов, вы будете отвечать только на мои вопросы. Ясно? Больше ни на чьи!

– Разве это очная ставка?! – взвился неожиданно Викентий. – Очная ставка! Вы устроили очную ставку. Я буду жаловаться. Очная ставка оформляется по закону.

– Это не очная ставка, – холодно заметил Голобо– родько, движением бровей, как губкой, стирая улыбку с лица. – Это, к вашему сведению, дружеская встреча отца с сыном в следственном отделе… Хотя любопытно, откуда вы так хорошо знаете законы. Готовились на юридический? Или самообразование?

Викентий не ответил.

– Что происходит? – вступил Николай Егорович. – Объясните мне, что тут происходит? По какому праву задержан мой сын?

На лице капитана, пока он смотрел на Карнаухова– отца, опять зародилась молодая белозубая улыбка, только теперь с укоризненным оттенком. «Коля, Коля, – значила его улыбка, – о каких правах ты говоришь? Ты же сам видишь: есть права. Зачем же ломать комедию?»

Лейтенант выдвинул перед собой ящик стола, поелозил там рукой внутри, пронзительно взглянул на Николая Егоровича. «Сейчас, – догадался Карнаухов, – сейчас предъявит». Лейтенант затягивал миг какого–то своего торжества, наслаждался им, так что Голобородь– ко не стерпел и рявкнул: «Ну!»

Лейтенант вздрогнул, заторопился, выкинул на зеленое сукно стола пять–шесть блестящих золотых безделушек: два кольца, серьги, два кулона на цепочках и роскошный, вспыхивающий мелкими разноцветными камешками браслет. Викентий застыл, уставившись на золото.

– Подойдите ближе, Карнаухов, вам знакомы эти вещи?

Грудь Николая Егоровича перехватил железный обруч. Он понял, но сознание его, ум, воля единым мощным усилием сопротивлялись тому, что он понял и что сейчас, сию минуту, должно было подтвердиться.

– Нет, – сказал тяжелым голосом. – Нет, эти штуки я вижу впервые.

Глаза Викентия, горевшие надеждой и предупреждением, потухли, как лампочки после короткого замыкания, лейтенант с облегчением вздохнул и бросил победный взгляд на своего начальника. Голобородько сдвинул брови, потер рукой выпуклую под гимнастеркой грудь.

– Ваш сын, – мягко обратился он к Карнаухову, – торговал на базаре этими, понимаешь ли, хреновинами. Как сказать, собирался сбыть их колхозникам, прибывшим к нам из дружественной республики Армении. Арменам, понимаешь ли, хотел толкнуть золотишко. Ты, Николай Егорович, погляди пристально. Он же, сын твой, при задержании объявил, что драгоценности семейные, ваши. Вроде как бы ты сам его послал на базар, может, от нагрянувшей нужды внезапной. Либо там дачу купить. Это бывает. Закон это терпит и дозволяет, ежели, как сказать, свое золото, не ворованное… Не совсем, конечно, дозволяет, а лучше бы в скупку сдать… Но все же таки… одним словом, не так строго.

Палочка, которую протягивал Карнаухову капитан, была тоньше соломинки, он за нее не ухватился. Железный обруч по–прежнему сдавливал грудную клетку, Николай Егорович старался не шевелиться, чтобы железо не прошило глубже и не помешало ему что–то еще предпринять, не пронзило насквозь.

– Вы напрасно думаете… – Карнаухов произносил слова спокойно, но отделял их друг от друга короткими вздохами, – напрасно. Видно же, что тут недоразумение, мало ли… Кеша, скажи, где ты взял эту дребедень?

Лейтенант плотоядно ухмыльнулся:

– Дребедень, кстати, стоит тысячи четыре–пять* не меньше того.

Викентий повернулся на вопрос отца, но не ответил, заморгал, распустил губы, – казалось, он сейчас разревется.

– Слышь, э-э, Викентий, – вмешался в немую сцену Голобородько, – все равно же говорить придется, когда–никогда. Лучше бы, конечно, сейчас. Пока мы тут в почти семейном кругу… Лейтенанта ты не бойся, он парень добродушный, зла никому не желает. Ему, открою тебе, письма заключенные пишут. Ей–богу! Советуются с ним о дальнейшем пути. По молодости он, понимаешь ли, может разгорячиться, особливо, когда враз столько золота у него в столе оказалось. А так что же, ты ему правду откроешь, может, и он тебе каким добром воздаст.