Анатолий Афанасьев - Привет, Афиноген

– Ты чего, Коля, шагаешь как–то с правой ноги? Зачем тебе с банкой идти в ту сторону, где нету магазинов? На рыбалку собрался?

– На рыбалку, – ответил Карнаухов нелюбезно. – Буду этой банкой вылавливать из вашей поганой реки пиявок.

– Почему моей? Река у нас общая, у всех феду– линских сограждан. Другое дело, что не все это сознают. Но скоро мы поправим положение.

– Каким же образом?

– У меня нынче дома побывал корреспондент. Пресса подключилась наконец–то к охране матушки– природы. Они хотят опубликовать целую поэму о всех творящихся безобразиях.

– Пресса? – Карнаухов скептически ухмыльнулся. – Наша пресса хороша, когда надо красивый лозунг напечатать. А по мне, Петр Иннокентьевич, отловить бы одного из этих, которые гадят в лесу, и публично высечь на площади. А в газете дать красивый снимок выпоротого безобразника – другим в науку.

Они затронули тему, которая живо интересовала обоих, и обсуждали они ее при каждой встрече. Предложенный метод борьбы с хулиганами был Верховодо– ву по душе, но как общественный деятель признать это публично он не имел морального права.

– Варварство, – возразил он, перебарывая себя. – Варварство, и более ничего. Даже странно, как ты, Коля, при твоем уме и деликатности мог такое выдумать.

Карнаухов продолжал шагать по своему направлению, и Петр Иннокентьевич вынужден был, чтобы угнаться за ним, перейти на легкую рысь.

– Куда ты так торопишься, Коля?

– Вы, Петр Иннокентьевич, не ходите за мной. У, меня секретное задание.

– Ишь ты. Секретное.

Верховодов начал задыхаться, но упрямо не отставал. Он собирался подробно рассказать приятелю о визите поэта, да и вообще за день, пока люди работали, он шибко соскучился по хорошей человеческой беседе. Карнаухов был как раз одним из тех его знакомых, потолковать с которыми он особенно любил.

– Слышь, Коля, – на бегу, взмокнув, Верховодов произносил слова нечетко, с шипением и пропусками некоторых слогов.

– Ты говоришь – порка. А я возражаю. Порка – факт двусмысленный, скорее юмористический, чем воспитательный. Конечно, иной раз есть желание выпороть кое–кого. Тут ты прав: бывает, руки чешутся, – он ухитрился на бегу потрясти с возмущением чешущимися руками. – Однако не думаю, что порка вызовет нужный общественный резонанс. Кого–то она может и оттолкнуть от святого дела. Требуется, Коля, акция глобальная, стратегического характера. Требуется, чтобы до каждого дошло, чтобы народ восчувствовал. Требуется вызвать общее возмущение, а уж оно, возмущение людей, само себе найдет путь, так сказать по–научному, сублимируется в окончательное и решительное действие…

Карнаухов, видя, что задыхающийся и обливающийся потом защитник природы не отстает, прибавил шагу.

– Коля, – взмолился Петр Иннокентьевич, – пожалей старика, не беги так торопко.

– Некогда, – буркнул Карнаухов. – Вы бы, Верховодов, должны оружие у властей вытребовать. Наган, что ли. Сломал кто деревья, растоптал цветок – получай пулю в лоб. Вот тебе и стратегия. Сиди тишком в кустах и пуляй их, злодеев. Либо ты их, либо они тебя. Помнишь, поди, как раньше?

Последних слов Петр Иннокентьевич уже не услышал. В изнеможении, без сил рухнул старик на так горячо охраняемую им зеленую траву газона. Полежал немного, нашарил в кармане тюбик с валидолом и сунул в рот сразу две таблетки…

Перед приземистым, кирпичным зданием милиции Карнаухов погодил малость, отдышался от быстрой ходьбы, в помещение вошел степенно. Отыскал на втором этаже комнату с номером 8, постучал, не дожидаясь приглашения, толкнул обитую клеенкой дверь. В комнате было одно окно, распахнутое во двор, много стульев и один стол с лампой и телефоном. За столом, спиной к окну, лицом к двери восседал незнакомый Карнаухову лейтенант, перед ним в неудобной позе съежился на стуле сынок Викентий, сбоку у стены – массивный, тучный капитан Голобородько.

– Одного тебя ждем, Николай Егорович, – сразу обрадовался капитан. – Все, как сказать, остальные в наличии и сборе. Садись, не стесняйся.

Викентий оглянулся, и Карнаухов увидел отрешенное, пустое, серое, родное лицо старшего сына; здесь в казенной обстановке оно жалко взывало к помощи; сразу, по первому движению и взгляду Карнаухов поймал этот робкий и непонятный призыв. Викентий хотел о чем–то предостеречь отца, предупредить. «Виноват, – догадался Карнаухов, – он виноват, но в чем».

– Вы Карнаухов Николай Егорович? – тоном дознания спросил лейтенант.