Анатолий Афанасьев - Привет, Афиноген

– Любопытно, – Петр Иннокентьевич, проследив за завороженным взглядом Марка Волобдевского, поднялся и поставил хрустальный графинчик на стол.

– Домашняя наливка. Угощайтесь!

– Надеюсь, изготовлена без злоупотреблений.

Верховодов шутки не оценил, промолчал.

– Теперь посмотрим, как обстоят дела в нашем благословенном Федулинске. Для этого далеко ходить не придется. Прогуляемся по нашему парку, где вместо травы на газонах торчат окурки. Завернем на окраину леса; предварительно обув ботинки с толстыми подошвами, ибо иначе мы рискуем поранить ноги консервиы– ми банками и осколками бутылок, кои устилают поляны подобно сказочному ковру. Спустимся наконец к нашей прекрасной речке Верейке, где вместо воды давно струится грязная жижа со стойким запахом машинного масла. Петр Иннокентьевич, какое честное сердце не содрогнется при виде этих ужасных картин! – Патетический выпад Марк Волобдевский запил изрядным глотком обжигающе–крепкой наливки, поперхнулся и привычно понюхал тыльную сторону ладони.

– Минутку, – сказал Верховодов, сходил на кухню и вернулся с блюдом спелой влажной клубники. – Пожалуйста!

Пока он отсутствовал, Марк Волобдевский успел махнуть еще стаканчик, глаза его возбужденно заблестели, ион почувствовал необычайный прилив красноречия.

– Тот, кто в такой ответственный период стоит в стороне от благородного дела защиты природы, кто равнодушно взирает на происходящие бесчинства, а возможно, и вносит в них свою бесстыдную лепту, тот – говорю вам я! – не имеет права называться гражданином. Для равнодушного обывателя пустым звуком прозвучит мощный глас Некрасова: «Поэтом

можешь ты не быть, а гражданином быть обязан!» Обязан, уважаемый Петр Иннокентьевич. И наше с вами святое дело разбудить этих сытно спящих обывателей, протереть им глаза и вывести на широкую ниву общественной деятельности по охране природы. Вы понимаете меня?

– Да, – сказал Верховодов.

– Мне кажется, что–то вас смущает?

– Я не совсем уяснил, что требуется именно от меня. То есть, конкретно.

Марк Волобдевский обмер, вспыхнул, на лице его выразилось горькое недоумение, красивые глаза округлились и наполнились влагой, весь он как–то поплыл перед Верховодовым, подернулся рябью и захворал.

– Нет, нет, – обеспокоился Петр Иннокентьевич, – все, что вы говорите, справедливо и умно. Я разделяю ваше мнение (видя, что гость ничего не записывает, Верховодов осмелел), но поймите и вы меня. Обстановка действительно крайне напряженная. В нашей комиссии мы, честно говоря, занимаемся словоблудием, практически исполком бездействует. У него, видите ли, других забот полон рот… Чем тут может помочь ваша поэма? И потом, какое отношение к ней имею я, человек, который в жизни двух слов в рифму не сказал… Пейте, пейте, не стесняйтесь!

Марк Волобдевский откушал третью стопку, горестные морщинки на его лице разгладились, он задымил сигаретой и опять возник из кресла в полной ясности. «Наваждение какое–то?» – подумал Верховодов.

– Да вы меня не поняли. Буду говорить без обиняков, как привык. Мне требуется ваша поддержка. Вы должны написать, что в таком благородном и святом деле, как охрана окружающей среды, не может быть мелочей, а поэма Марка Волобдевского – моя то есть – представляется вам крепким камнем в фундаменте… – Марк не нашел подходящего продолжения метафоры. – Одним словом, чтобы поэму опубликовать, надо протолкнуть ее мимо меднолобых рутинеров от журналистики.

– А где она?

– Кто?

– Поэма эта, крепкий камень.

– Петр Иннокентьевич, была бы поддержка, как говорится. Буду с вами откровенен. Поэму написать не трудно. Гораздо труднее пробить брешь в чугунном заборе, огораживающем… – Марк вторично не сумел окончить фразу, смутился и махнул четвертый стаканчик.

– Вы–то почему не пьете, уважаемый Петр Иннокентьевич?

– Утро. Хотя, если желаете, за компанию разве…

Они чокнулись, Верховодов уже составил мнение о госте, не сказать, чтобы очень благоприятное. Юношу сжигала какая–то непонятная Верховодову страсть, проступившая алыми пятнами на его чистой коже. Правильные и дельные, хотя и напыщенные рассуждения его, Верховодов чувствовал, вступали в вопиющее противоречие с этой внутренней страстью. И пил он слишком торопливо и жадно. «Нет, – решил про себя Верховодов, – от этого мальчика надо держаться подальше. Этот поэт, пожалуй, так охранит природу, что одни колья останутся. А впрочем…»