Анатолий Афанасьев - Привет, Афиноген

– Может быть, ты не любишь меня? – с затаенной дрожью спрашивает он. – Тогда честно скажи. Мы взрослые люди, я пойму и сумею взять себя в руки.

Ее светлое личико никнет, и на нем проступает тре

вога и боль. Она еле дышит, откидывается на спинку лавочки, и ее плечи заостряются, беспомощно вжимаются в крашеное дерево. Она прислушивается к чему–то в себе. К тому, что вряд ли касается Николая.

– Кого же мне и любить, как не тебя, Коля? – решительно отвечает она. – Я бы погибла без тебя. Ты столько сделал… Милый мой!

Руки ее, почти не прикасаясь, обвивают его шею.

– Да? Да? – скулит он, тычась носом в тонкую ткань блузки, в шею, упиваясь ее податливой прохладой».

– Эй, – Николай Егорович окликнул своего пса. – Ты что же, змей паршивый. Всю грязь потом в квартиру притащишь? А ну, иди сюда!

Балкан подбежал, счастливо виляя обрубком хвоста. Морда у него до самых глаз в глине, на глине – сухие листья и трава.

– Ну и урод!

Балкан самозабвенно тявкнул и лизнул его руку.

– Давай, давай, – поощрил его хозяин. – Сейчас скоро домой потопаем. Ужинать пойдем, понял?

«Гуляет Колькина свадьба, на которую собрался почти весь курс. На столах, накрытых в коридоре общежития, всего вдоволь – водка, вино, колбасы разные, холодец… и верх роскоши – заливной язык на огромных глиняных блюдах. Недаром подряд две недели не разгибали спины пятеро друзей Николая, грузили вагоны, таскали мешки с цементом, спали по три–четыре часа в сутки. Не бывало еще в институте такой свадьбы. Своих родителей Николай ожидает на следующий день, а Верочка матери даже не написала. Как ни уговаривал ее Николай, отказалась наотрез, закапризничала, заупрямилась, заартачилась.

Гуляет свадьба, песни поет. Русские гулевые, горькие песни, и новые – бодрые, комсомольские. Жених с невестой сидят за первым столом, а рядом дверь, там их комната на одну только ночь. Как будет дальше – неизвестно да и не важно. Как взглянет Николай на эту серую дверь, так и затенькает в нем колокольчик сча–стливого, леденящего предвкушения. Эта ночь впереди – его ночь, его удача, его сумасшедшее везенье. Разве стоит гадать о завтрашнем дне. Что будет – то будет. Диплом в чемодане, чемодан под кроватью, на кровати – белоснежные простыни, – ах! как сладка жизнь, как упоительна молодая любовь, какое невиданное, сказочное создание девушка с темными глазами, которая скоро затрепещет и забьется в его безрассудных руках.

Верочка мечтательно улыбается и пьет рюмку за рюмкой, но ничего не ест. На ее тарелке нарезанный женихом язык, помидоры – все не тронуто.

– Я сейчас приду, – лукавит Верочка, смеясь, из глаз ее, полных тайны, течет электричество.

– Я с тобой, – спохватывается жених.

– Нет, туда я одна… – останавливает его Верочка. Она скользит по длинному коридору, мимо столов, ее окликают, трогают за руки, протягивают цветы. Гибкая спина и длинные ноги из–под серого коротенького платьица покачиваются перед очарованными глазами Николая Карнаухова, удаляются, удаляются, заслоняются чужими спинами, руками, стульями.

– Эй! – кричит ему в ухо сосед и друг. – Счастливчик Карнаухий. Гляди, не убежала бы. Не отпускай одну.

– Нет, – хохочет Николай. – Она вернется. Не сомневайся.

Тянутся десять минут, пятнадцать, и он встает и шагает по тем же половицам, где проскользнули ее туфельки, купленные в новом универмаге за целых триста рублей. Ему навстречу протягивают руки, рюмки, вилки с нанизанной закуской. Он видит жаркие, улыбчивые, знакомые и незнакомые лица.

На втором этаже на дальнем подоконнике сидят в обнимку Верочка и Федя Пименов, однокурсник. Освещение тусклое, и Николаю издали не видно, что они делают, вроде бы целуются. Он снова пересекает длинный коридор, только в обратную сторону по второму этажу. Оказывается, они не целуются, а Верочка рыдает у Пименова на плече. Федька уперся в друга ненавидящим пьяным взглядом.

– Вы чего? – застенчиво спрашивает Николай. «Ребятки? С ума сошли?

Верочка отстраняется от Пименова и ложится спиной на стекло – дзынь!

– Я сейчас к тебе вернусь, – говорит она сурово, – ступай, Коля.

Лицо ее в полутьме напоминает раскрашенную серую маску. Николай хочет отойти, убраться подобру– поздорову, но ноги не двигаются и тело остыло.

– Зачем же, почему? – спрашивает он у Федора. – Она же моя невеста.

– Твоя, твоя! – рубит Пименов. – Подавись!

Такой ненависти, и злобы, и отчаянья Николай прежде не встречал. Разве только в кино.