Анатолий Афанасьев - Привет, Афиноген

– Ну что? – говорит Николай. – Хочешь, пойдем на улицу?

– Пойдем, – соглашается, вздыхая, девушка.

Вечер. Ресторанчик на Трубной. Карнаухов лихорадочно прикидывает, хватит ли денег еще на одну бутылку дешевого вина. Хватит. Он заказывает. Верочка ему улыбается. Мужчины за соседним столом смотрят на нее неотрывно.

– Где ты живешь? – настаивает опьяневший Николай.

– Нигде.

За весь день она ни разу не разоткровенничалась, на вопросы отвечает «да», «нет» или отмалчивается. Постреливает темными глазищами по сторонам. Много, неумело курит. Николай ощущает наплыв странных, тягучих, дурманных волн.

– Хватит роковую женщину изображать, – требует он. – Кто ты такая? Объясни, чем занимаешься? – У него проскальзывает подозрение о роде ее занятий.

– Мальчик, – смеется Вера, оглядываясь на соседний столик. – Ты учишься и учись. Из книжек все поймешь. Книжки у-умные.

Парк. Скамейка. Он целует ее, трясет, раскачивает, оглаживает ладонями худенькие теплые плечи. Она сидит как истукан, не отстраняется, не поощряет. Глаза ее открыты и застыли.

– Я скоро исчезну, – вдруг шепчет она. – Я скоро исчезну, я знаю. Насовсем исчезну.

– Ты что? – задыхается Карнаухов. – Не смей! Это глупость. Я тебе не позволю.

Тут он с ужасом видит, как прозрачная ручка соскальзывает к нему в карман.

– У меня нет денег! – Он идиотски ухмыляется.

– Дурак, – резко вскрикивает она. – Дурак! Мне холодно. Очень холодно.

Николай приводит ее в общежитие. В их комнате четыре кровати. Он укладывает ее на свою, сам ложится с Федькой Пименовым. Притихшие ребята стараются не храпеть, поэтому не спят. Молчание, тишина, лунный свет в незашторенном окне. Успокоение и кружащая голову печаль. Легкий прерывистый сон, наполненный грезами.

Утром он остается с Верочкой наедине. К черту занятия, все к чертям собачьим.

– Я убежала из деревни, – рассказывает Вера. – Отец очень дерется, пьет. Никак не простит Советскую власть, что у него коров отобрали. Братика чуть до смерти не заколотил. Я убежала. Мне мама велела: «Беги, доча, в Москву. Там много людей, не пропадешь». Я убежала, а они там остались, – она всхлипывает и утирает глаза кулачками. – Я хочу стать гулящей женщиной, накопить много денег и вернуться домой… Если ты достанешь много денег, я буду служить тебе как раба, Коля. Но ты ведь не можешь?..

– Зачем тебе деньги?

– Каждый раз, когда отец дерется, он шумит: «Ни копейки с вас пользы, дармоеды». А я буду давать ему денег, он от денег успокаивается, и мы как–нибудь проживем. Мне маму и братика надо спасать. Найди мне богатого любовника, Коля. Я очень молодая и хороша собой. – Вера задирает юбку и показывает ему крепкое бедро, в царапинах, с огромной ссадиной около колена.

– Ты полоумная, – изумляется Карнаухов, а в груди его волны качаются и бушуют, словно там разлилось окаянное море уныния и надежд».

«Было, все это было со мной, было когда–то», – подумал Николай Егорович, погружаясь почти в сон, еле различая энергичного землекопа Балкана, траву и деревья. Ему кажется, что он слышит звуки и запахи тех далеких лет, они пробиваются, может быть, из ямы, вырытой Балканом, и терзают его, мучают сырыми хрупкими прикосновениями.

«– Комсомолочка ты моя, – изливает радость Николай. – Пушиночка моя неразумная!

Девушка в алой косынке, в ситцевой блузке рассеянно целует его в висок. Это Верочка.

– Погоди, – отвечает она, – у тебя только одно на уме. Ты несерьезный. Погоди, не приставай.

– Поженимся, – воркует Николай, – скоро я кончу институт. Всего год остался.

Он не видит никаких преград для своего счастья. Верочка надувает щеки и прикусывает белыми зубами краешек косынки.

– А чего, – недоумевает молодой Карнаухов. – отец твой преуспевает в отдаленных местах, туда ему и дорога. Мать жива–здорова. Надо жениться. Пора, Верочка. Самый момент.

– Наша бригада взяла обязательство, – объясняет Верочка, – увеличить выпуск ткани в два раза. Соображаешь?

– Какое обязательство? – злится жених. – О чем ты говоришь, миленькая. Я люблю тебя, вот и все обязательства. Я хочу на тебе жениться немедленно. Какая там бригада! Ты что? Бригада – это мы с тобой вдвоем. Никого больше.

Верочка смеется и щелкает его по носу.

– Нет, ты несерьезный. Ты очень несерьезный. У нас на фабрике такие не в почете.

Николай теперь хорошо знает, какие чудеса вытворяет с человеком любовь, как она крутит его и ломает, делает слабым, заставляет произносить несуразные жалкие слова. Ноздри его трепещут, как крылышки, от ее щелчка.