Анатолий Афанасьев - Привет, Афиноген

– Ах, вот что!.. – Карнаухов не нахмурился, не улыбнулся, лицо его скривила гримаса брезгливости. – Перед вами не хочу лукавить. Собрание препротивное, оно– мне самому не нравится… А вы что–то хотите сказать по этому поводу?

Сказал Сабанеев:

– Готовится не собрание – промывка мозгов. Я лично – против. Может, я бы к вам не пришел, но уж очень корячится ваш милый заместитель. Поглядеть – ему сегодня орден вручают. Хочу в связи с этим поделиться с вами некоторыми соображениями. Если вам угодно их выслушать.

– Не надо. Поделитесь ими с коллективом.

– Так я и предполагал.

– А тебя что не устраивает, Сергей? Ты же, кажется, всегда был мной недоволен? Я гордился, что в отделе у меня такая сильная темпераментная оппозиция, возглавляемая Геной Даниловым.

Никоненко был мрачен, казалось, он не по доброй воле пришел в этот кабинет, а выполнял чье–то неприятное ему поручение.

– При чем тут Данилов–то? Генка сам за себя отвечает, я – сам за себя. Как у нас поставлена работа, да, мне не нравится. Я и не скрывал никогда. Бояться мне нечего. Отсюда выгонят – таких богаделен везде пруд пруди. Только я не думаю, что во всем виноваты именно вы. Общая, так сказать, атмосфера диктует, Где повар вор, то и поварята там не ангелы. Вы постарайтесь понять, если я вам говорю. Мне, как и Сабанееву, отвратительна закулисная возня, когда скопом собираются снимать стружку с одного человека.

– И что же вы посоветуете?

– Отменить собрание. Взять и отменить своей властью. Слишком они шустро разогнались. Невтерпеж видно.

– Да кто – они–то?

– А-а! – Сергей Никоненко издал звук и сопроводил его жестом, долженствующим объяснить, что он не заблуждался, идя сюда, и не ожидал, что его здесь поймут или хотя бы будут с ним искренни. Это – во– первых. А во–вторых, он умывает руки.

– Нет, – сказал Николай Егорович, – собрание мы отменять не будем, дайне имеем права. Могу вас лишь успокоить насчет головомойки и прочего, если это вас действительно занимает.

Собрание ничего не решит. Так разве постреляют кое в кого из духового ружья холостыми патронами. Попугают, пошумят, почешут языки. Это, кстати, совсем не вредно в порядке снятия стрессов. Не в том суть. Что–то ведь будет сказано и по существу. – Карнаухов говорил дружелюбно, размеренно, тихо, но в голосе его прогромыхивала дальняя гроза. – К сожалению, ко многому я привык такому, к чему нельзя было привыкать.

– Тогда вам нужно подать заявление! – присоветовал Сергей Никоненко и отвернулся к окну. Иоганн Сабанеев побледнел до синевы.

– Мальчишка. – Сабанеев выдавил это из себя как лютую брань. – Что ты способен понять?

– Мыслей, изложенных таким образом, я и правда не пойму. Я варварский язык не понимаю, – надменно вскинул подбородок Никоненко и не то, чтобы отвернулся к окну, а как бы уже и вылез из него наполовину, до того ему было неприятно находиться в обществе Сабанеева.

Зазвонил телефон, Карнаухов отвечал односложно: «да», «нет», «скорее всего», успокаивающе улыбался Сабанееву и Никоненко, один раз (>езко возразил: «Не стоит делать клоунов из нормальных людей», – повесил трубку.

– Директор звонил, – заметил равнодушно, – как и вы – интересуется, не перенести ли собрание на недельку…

– Что бы ни случилось, – Сабанеев напрягся. – Я хочу поблагодарить вас, Николай Егорович. Хочу, чтобы вы знали, я вам благодарен.

– Эва штука… Если уж… Скажите мне, Сабанеев, откуда у вас такое имя – Иоганн? Вы из немцев, что ли? Иоганн Зосимович… Нет, не похоже. И лицо у вас русское – широкое, круглое, скуластое.

– Я и есть русский. Правда, по деду – татарин. Но не немец.

– А Иоганн почему?

– У нас в роду Иоганны тянутся очень давно. Дед, который татарин, был Иоганн, и его какой–то прадед – тоже был Иоганн…

– В честь композитора Штрауса, – пошутил Никоненко. Сабанеев укоротил его несмеющимся взглядом.

– Зыркает, – ответил на взгляд Сергей, – действительно, татарин. Они русских не любят. Ордой на нас ходили и города жгли. – Он нарочно дразнил Сабанеева, потому что между ними давно пробежала черная кошка. Никто не знал, по какой причине, но недолюбливали они друг друга. Можно предположить, что Никоненко раздражала независимость Сабанеева и его упорное недоверие к лженауке телепатии. Скорее всего это Сабанеев говорил, что наука отличается от лженауки, точно так же, как ученый от лжеученого. Первому важна истина, второму – реклама. Естественно, Сергей Никоненко относил его к клану «душителей», а с ними он разговаривал круто. Он их сам готов был всех передушить.