Анатолий Афанасьев - Привет, Афиноген

– В общей очереди?

– У меня знакомых – весь город. Вы уж извините, дорогой друг. Без очереди не могу.

Свиридов замыкался в себе, молча допивал кофе и уходил, холодно попрощавшись и придерживая рукой челюсть. Как–то я ему посоветовал:

– Вы бы, товарищ Свиридов, заняли очередь. За это время она бы уж десять раз подошла.

Он поглядел на меня с недоверием.

– Странно слышать, коллега.

Всего один раз я видел Сурена Прокопьевича торопящимся. Он пил свой кофе большими глотками, не причмокивая, и бросал на меня таинственные взгляды. Розовый лобик его покрылся испариной. Ему не терпелось что–то мне сообщить, что–то скорее радостное, чем печальное. Подразнив его немного показным безразличием, я сказал со скучающей миной:

– Жаркое какое лето в Федулинске. Уж не от жары ли, Сурен Прокопьевич, вы сегодня на себя не похожи?

– Вам охота смешки строить, юноша. А у меня сегодня действительно не совсем обычный день. Сам Виктор Афанасьевич попросил его освидетельствовать. Так–свот… Не в поликлинику направился, а ко мне, старику.

Я не сразу сообразил, кто такой Виктор Афанасьевич, однако вскоре догадался, что речь идет о директоре НИИ Мерзликине.

– Дурно он поступает, – заметил я. – Видный деятель и идет к частнику, дискредитирует авторитет государственного сектора.

Видимо, некоторую неловкость испытывал и Сурен Прокопьевич, потому что стал защищать директора с необыкновенной горячностью.

– Я Виктора Афанасьевича двадцать лет пользую, и он меня уважает. Достойный человек. В шестидесятом году я запломбировал ему глазной зуб – через три года он мне позвонил домой и поблагодарил. «Спасибо, сказал, тебе, Сурен, за добрую работу. Третий год горя не знаю, кости твоим зубом дроблю, и ничего». Понятно? К кому же теперь ему направиться лечиться? К мальчишке, вроде тебя, или ко мне – заслуженному мастеру?

– Все–таки…

– Я предложил ему попозже вечером, когда больные разойдутся… «Нет, – он говорит, – ровно в десять буду у тебя, Сурен. А в одиннадцать у меня совещание. Учти!» Вот он какой человек. Вся жизнь по минутам расписана.

– Хотелось бы поглядеть на него.

– Пойдем, поглядишь.

У входа в кабинет сидели в ожидании экзекуции человек семь – преимущественно женщины преклонных лет. Сурен Прокопьевич поздоровался, почти каждого клиента называя по имени, и прошествовал к себе. Я остался в коридоре, уселся в сторонке на стул. Не знаю уж, что мне было любопытного в том, как придет лечить зубы директор. Нет, что–то, конечно, было любопытное. В Федулинске восемьдесят процентов жителей так или иначе, косвенно или прямо зависели от этого человека, и для них он был не просто директором – некоронованным королем, самодержцем, каждый поступок которого представлял интерес и имел значение.

Мерзликин явился ровно в десять ноль–ноль. Вошел среднего роста крепко сколоченный мужчина в белой рубашке с засученными рукавами. Лицо и руки загорелые дочерна, как у лесоруба. На начальника не похож ничуть. На улице увидишь – не оглянешься. Но тут, в приемной зубного врача, его вмиг опознали, две женщины вскочили было уступить ему место, но Виктор

Афанасьевич махнул досадливо рукой и примостился рядом со мною – последним. В кабинет нахрапом не ломанул.

– За вами буду? – обратился ко мне.

– Да… но вас, вероятно, без очереди примут?

Мерзликин скользнул по мне небрежно изучающим взглядом и сразу открылось: да, этот не из простых, командующий. Глянул как ошпарил.

– Примут так примут, – согласился беспечно, – только не меня, должность мою примут. А вы возражаете?

– Нет. Я вообще тут посторонний.

– Отдыхаете?

– Вроде того.

– Понимаю. Самое лучшее место для отдыха – кабинет стоматолога… Вы где работаете?

Он допрашивал без нажима, но в абсолютной уверенности, что получит ответ на любой вопрос. Голос веселый, рокочущий. В глазах – неподдельный интерес. На стул опустился мощно, как в кресло.

– Я приезжий…

– По какому делу?

На мое счастье, отворилась дверь, выглянул Сурен Прокопьевич:

– Виктор Афанасьевич, заходите. Я вас жду!

Мерзликин кивнул мне, развел руками, извиняясь перед женщинами, которые нестройно и одобрительно загалдели в ответ (кстати, как только за директором закрылась дверь, галдение не прекратилось, но приобрело осуждающий оттенок).

– Им все можно, – тут же громко констатировал мужик в кирзовых сапогах с перевязанной распухшей щекой. – Они над нами для того и поставлены, чтобы очередей не соблюдать.