Анатолий Афанасьев - Привет, Афиноген

– Хороший человек, – сказал Афиноген, – справедливый. И хирург изумительный.

– Не переживай, Гена, – посочувствовал Воско– бойник. – Может, еще оплатят больничный. Ты Капитолине конфет купи.

– Я ей куплю вишню в шоколаде, – сказал Афиноген.

Перепутались в моей голове реальные живые люди, действительные события и выдумка. Ночами стали сниться чудеса. Приснилось, как встретились Георгий Данилович Сухомятин и больной Афиноген. Ночью тайно вылупился из воздуха Сухомятин и пристроился на подоконнике. Чтобы его видеть, Афиногену приходилось задирать голову. Сухомятин во сне тоже был босой и в больничном халате. Разговор произошел короткий и без обиняков. Шепот Сухомятина растекался по палате, как сырой сквозняк:

– У тебя все впереди, Данилов! Я тебе всегда завидовал. Но сегодня настал мой черед. Если ты не будешь мне мешать… Карнаухова убирают, «уходят» старика. Я хочу на его место. Очень хочу! Мне это необходимо.

– Зачем?

– Надо. Я чувствую, что надо. Не знаю, как объяснить. Надо было учиться – учился. Надо любить – любил. Детей рожать – рожал. Диссертацию делать – делал. Теперь надо мне на место Карнаухова. Я чувствую. Пришел мой черед.

– На подоконнике сидеть – тоже надо?

– Не такая уж большая величина – заведующий отделом. Так и я ведь не карьерист. Но мне надо. Человек – глупый ли, умный ли – постоянно самоутверждается. Каждый возраст имеет свои формы самоутвеп– ждения. Мне нужно продвижение. Больше ничего. Мое самоутверждение настоятельно требует общественного резонанса. Я так устроен.

– Существуют ли для вас какие–то высшие цели?

– Возможно. – Сухомятин из сна воодушевился и забрался на подоконник с ногами. – Вполне вероятно. Высшие цели существуют для всех, но абстрактно, как уровень.

– Я‑то вам зачем понадобился, Георгий Данилович? От меня чего вы хотите?

– Ничего особенного, представьте. Хочу, чтобы вы не мешали. Даже совсем не приходили на собрание. Дело в том, что среди части сотрудников вы пользуетесь непонятным мне влиянием. Погоды не сделаете, но маленькую тучку нагнать при желании сможете. Без всякой, кстати, цели. Так, ради бравады и того же самого утверждения. В вашем возрасте часто самоутверждаются, открывая Америку. А ее открывать не надо, она давно открыта… Вам нравится, Данилов, быть тем мальчиком, который крикнул королю, что тот голый. А мне нравится быть портным, который сшил королю его злополучный наряд. Знаете, что самое любопытное? Оба они – и мальчик и портной – в конечном счете оказались единомышленниками, судя по результату. Они подорвали королевскую власть.

– Слишком запутанно, Георгий Данилович.

– Чтобы вам иметь возможность крикнуть: «Ко

роль–то голый!» – необходим портной, выполнявший королевский заказ. Что тут непонятного?

– Портной был просто жулик. Никак не соображу, к чему вы клоните. Хотите признаться, что вы жулик?

– Когда я буду руководителем – вам станет интересно работать. С Карнауховым неинтересно, а со мной… увидите, будет интересно.

Афиноген с содроганием заметил, что спина Сухо– мятина продавила оконное стекло и очутилась снаружи, из непонятным образом продавленного неразбитого стекла торчали руки, ноги и серое лицо Георгия Даниловича.

– Поза у вас действительно жуликоватая… По–моему, вы даже не портной, а мелкий его помощник, подмастерье. Вам еще учиться и учиться на портного. Я не хочу иметь с вами никакого дела. Не мешайте выздоравливать.

– Последний раз – согласны помочь мне стать заведующим?

– Никогда.

– Вы что же, может быть, меня презираете?

– От всей души…

В действительности, не во сне, все случилось проще, длиннее и достовернее. В тот же вечер, в четверг, Ки– сунов после ужина отправился навестить какого–то знакомого на третий этаж. Афиноген и Гриша Воскобой– ник играли в шахматы. Время от времени в палату всовывалась хохотушка Люда, недавно заступившая на дежурство.

– Глянулся ты ей, – отметил Воскобойник. – Раньше ее в нашу палату на аркане было не затащишь. Займись, мой тебе совет.

– Поздно, – ^ пожалел Афиноген. – Женатый я теперь.

– Не-е. Поздно не бывает. – Гриша аж замаслился от чувственных грез. – Я вот постарше тебя, и жена есть, а при случае своего не упущу. Не-е. Как вижу, если женщина знак подает, по мне даже судорога пронизывается. Во тут… Я себе не вольный становлюсь. Другой раз некогда да и, бывает, такая страхолюдина, крокодил – все равно я, как боец, завсегда па посту. Это ж какое оскорбление надо нанесть женщине, если она к тебе добром, а ты к ней как? Не-е, Грех это даже!