Виктор Мартинович - Озеро Радости

Она говорит про то, что государство это БелАЗ, тяжелый, многотонный монстр, у которого колеса размером с две Яси, и в каждом из них по мотору. И что только идиотина будет мериться с БелАЗом силами. Что баба вместо этого должна найти мужика и растить детей, — звуки джунглей из коридора все это время особенно резки: там они бегают, дети баб. И знает ли Яська, какие инструкции у машинистов поездов на случай, если они видят на рельсах человека? Нет, нет, она не знает! А Валька слышала сама, ей рассказывал водитель дизеля на Шепичи. Машинист должен подать сигнал и продолжать движение! Продолжать, мать твою, движение! — снова трясет она Ясю за плечи. Потому что экстренное торможение, даже самое резкое и самое эффективное, никого не спасет, состав слишком тяжел! И что есть такая книга, Тургенев написал, «Анна Карелина», фильм еще недавно был, там как раз про девушку, которая решила от распределения отказаться!

Яся не спорит с Валькой. С некоторыми людьми спорить — то же самое, что спорить с радио. Она молча протягивает ей ключи от велозамка, берет сумку, обнимается с соседкой и отправляется к себе в комнату фаршировать клеенчатый баул своими пожитками. Потом закидывает его на спину и, оставив ключи вахтеру, бредет на вокзал. Проходя мимо музея, она сворачивает попрощаться с Царицей, но на музее замок: понедельник. Поэтому она делает лишь еще одну остановку — заглядывает в бухгалтерию исполкома и оставляет там заявление на имя председателя, просящее ее освободить от работы библиотекаря по семейным обстоятельствам, а документы — личное дело и трудовую книжку — выслать по имеющемуся в копии паспорта адресу прописки.

«Хорошо, что не встретилась с этим», — с облегчением говорит она себе, сбегая по лестнице, распахивает двери и налетает на крыльце ровно на него: Виктора Павловича Чечуху, в белой рубашке, черных брюках и новых кремовых мокасинах. Председатель пребывает в приподнятом настроении по причине окончательного решения вопроса с раскорякой. Он снова чувствует себя главным. Из области получен позитивный сигнал: похвалили за инициативность в реализации плана мероприятий «Года наведения порядка на земле». Соседним районам поручено равняться на Чечуху.

— Какие люди! — светло улыбается он ей. — Доска почета! Ими гордится Малмыжчина!

Тут он замечает разбухшую клеенчатую сумку на ее спине:

— Книжки принимала, Яся? Не подкинуть до местожительства?

Все это время он так приветлив, опрятен и невменяемо лучезарен, что она не находит в себе никаких черных чувств к нему. Даже брезгливости.

— Удачи вам, Виктор Павлович, — благословляет его она.

— И тебе не хворать, ударница!

Яся идет прочь от исполкома, а он остается на верхней ступеньке и машет ей как команданте, готовый до последнего удара сердца вести свою латиноамериканскую республику перпендикулярно логике наживы, глобализации и здравого смысла. Таким он ей и будет сниться.

Бутафорская темнота телестудии. В зале в прозрачных креслицах полукругом сидят люди. Перед ними — сцена, за ней — большой экран. На людей, экран и сцену нацелены камеры. Это похоже на античную драму, в которой роль хора исполняют зрители. В студии ощутимо душно — как будто в этом маленьком обитом звуконепроницаемым бархатом зале собрались все те миллионы, которые тут виртуально присутствуют. Пахнет потом, ковровым покрытием и перегретым софитами пластиком. Над сценой в темноте — капитанский мостик режиссерской будки. Там — движение, оттуда — теплый свет, как на прорывающемся сквозь полярную ночь ледоколе. Из динамика рядом с будкой доносятся шуршание и невнятный женский голос, с плохой скрываемой ненавистью:

— Часть вторая, работаем. Вадик, напомню, не плюйся в микрофон.

Вспыхивают мачты освещения, звучит отбивка, похожая на исковерканное современностью вступление к Пятой симфонии Бетховена. На сцену взбегает телеведущий. У него лицо человека, пребывающего в остервенении. Наиболее развиты на его лице части: нижняя челюсть, лоб, надбровные дуги. Если его взять за ноги и попробовать обмолачивать его головой фруктовые деревья, это даст неплохой результат без видимого вреда для головы. Пострадают, пожалуй, только очки, которые, как и тьма в студии, бутафорские. Ведущий соединяет руки лодочкой на груди и, закатив глаза в геополитическом экстазе, выдает:

— Я напоминаю о том, что мы в прямом эфире на О-эн-тэ, главном телевизионном канале Беларуси. — Аббревиатуру ОНТ он произносит нараспев, как китайцы, каждый слог в своей тональности. — И мы продолжаем наш разговор о Грузии. Верней, о Соединенных Штатах Америки, которые стоят за трагедией, которую переживает грузинский народ. И у нас с вами в нашей студии прямого эфира есть возможность пообщаться с непосредственным очевидцем! — он выделяет это выражение интонационно, как будто бывают еще и посредственные очевидцы, недостойные приглашения в студию прямого эфира на О-эн-тэ. — С непосредственным очевидцем этих событий, нашим специальным корреспондентом Сергеем Бармалеевым, находящимся в настоящее время в Тбилиси. Сергей?