Ольга Николаева - Я иду искать

— Да, я хочу помочь тебе. Если смогу попросить взамен…

— Нет, — Сергей не дал ему договорить. — Торговаться с тобой я не буду, ни одна физическая оболочка того не стоит. Даже жизнь того не стоит, если это вообще можно назвать жизнью. Одиночество, равнодушие, когда эмоции — лишь понятие, хранящееся в памяти. Существование, превращённое в вечную жажду и вечную охоту. Ты уверен, что хочешь этого?

— Да.

— Хорошо. Это будет моим прощальным подарком. Подойди.

Антон сделал несколько шагов. Теперь они стояли почти вплотную.

— Что я должен делать?

— Обменяться со мной кровью. И… — Сергей на миг задумался. — И чем-то вроде поцелуя. — Он через силу усмехнулся. — Брудершафт.

Антон застыл. Он чувствовал тяжёлый, сырой, терпкий запах, одновременно влекущий и пугающий.

— Тебе страшно?

— Нет.

Он врал, ему было страшно. Очень. Но это был шанс. Его единственный, пугающий своей реальностью шанс. Он привстал на носки и коснулся губами пульсирующей раны, рассекающей руку Сергея от запястья до локтя. Кровь была липкой, тёплой, какой-то сладковатой. Антон снова ощутил дрожь возбуждения и сделал неловкий глоток, потом — ещё и ещё, пока не почувствовал внезапную тошноту. Он отстранился и расстегнул воротник, увидев, как в глубоких тёмных глазах Сергея мелькнуло странное выражение, одновременно вожделение и торжество. У Антона перехватило дыхание, где-то в мозгу птицей забилась отчаянная мысль — «Бежать!», но он лишь изо всех сил сжал руки в кулаки и зажмурил глаза. Прошло несколько бесконечно долгих секунд, потом тихо звякнули наручники и его левое плечо над самой ключицей пронзила острая боль. Он ещё сильнее сжал кулаки. Боль холодной иглой прошила основание шеи, потом медленно истончилась и растаяла. Снова звякнули цепи наручников. Антон поднял онемевшую от напряжения руку и дотронулся до плеча, нащупав след укуса — две небольшие ранки. И только-то… Он судорожно вздохнул и открыл глаза. Сергей улыбался.

— Всё ещё страшно?

— Нет.

Антон снова зажмурился и наугад прижался губами к его рту, опять ощутив вкус крови.

Внезапно все сосуды его мозга будто взорвались, не выдержав прилива чужой энергии, его собственное сознание сминалось чужим, гораздо более сильным сознанием, хлынувшим подобно взбесившемуся потоку, разметавшему обломки не сдержавшей его плотины. Одновременно он почувствовал, как что-то с дикой силой ударило его по голове, выбив из седла, перед глазами мелькнуло небо в зелени ветвей, толстый сук дерева, копыта удаляющейся лошади, снова небо. Какой-то хруст послышался не в ушах даже, а будто всё его тело было проводником этого звука. Его подхватило словно водоворотом, увлекая в бешено вертящуюся воронку чужих чувств, разрозненных, незнакомых ему образов, воспоминаний о том, чего он никогда не видел, тоски по тому, чего он не знал, отголосков мыслей, рождённых в чужом мозгу; его грудь сжималась от чувств, никогда им не испытанных, к горлу подступали слёзы о чём-то, не ведомом ему, и радость от чего-то, не им пережитого, захлёстывала его…

…Очнулся он дома, лёжа прямо в одежде на кровати, поверх разбросанных по одеялу вещей. Постарался привстать, виски тут же сдавило, словно тисками, в глазах заплясал назойливый рой чёрных мошек. Не сдержав стона, он снова повалился на подушку, полежал немного, снова приподнялся, медленно и осторожно, сел, слегка ошалело оглядывая комнату и не понимая, отчего знакомая обстановка кажется какой-то чужой, словно это не он жил здесь. Он попытался вспомнить, что произошло этой ночью, но память походила на вязкий клей с застрявшими в нём осколками непонятных образов. Через щель в плотных шторах пробивался острый луч восходящего солнца, падал на кровать, словно желая пригвоздить его к ней. Он с трудом поднялся, подошёл к окну и сдвинул шторы, сразу стало легче, пляшущая перед глазами мошкара растворилась, движения обрели подобие уверенности. Чуть пошатываясь от слабости он прошёл в ванную, открыл кран и плеснул в лицо холодной воды, потом, привычно обходясь без зеркала, пригладил мокрыми руками тёмные, падающие на лоб волосы.

…Он был распят на грязной стене — запястья широко разведённых поднятых рук прикованы к железной трубе. Из-под браслетов наручников виднелись два глубоких продольных разреза, кровь стекала к плечам, намокшие кончики тёмных волос прилипли к шее. Поблёскивающие струйки змеились, образовывая паутинный узор, мускулы под кажущейся очень бледной кожей конвульсивно напряжены, голова склонена к груди и тени спадающих длинных прядей вздрагивают на щеках. Я подхожу ближе, хоть вовсе не хочу этого. Впрочем, нет, не «не хочу». Боюсь. Боюсь приближаться — и приближаюсь. Но больше всего я боюсь, что он откроет глаза и я встречусь с ним взглядом. Потому что у него — моё лицо…