Григорий Ряжский - Подмены

Он потянулся, хрустнув позвоночником, и разложил бумаги. Вторая часть задачника должна была принципиально отличаться от первой. Так он решил, обдумывая основные принципы, взвешивая те или иные подходы. В первой будет всего лишь один правильный ответ на каждую из задач. Всё остальное – неверно, хотя любая умная ошибка не исключает оригинальности в ходе её совершения. Во второй – ответов будет два: разные, но оба при этом верные. Потому что он уже изначально предложит два пути, заложит их в условия задачи. И кое-что в них же недоскажет. А именно – предлагаемые обстоятельства не станут исчерпывающими, а это означает, что сам объект задачи следует рассматривать как одну из вариаций тела, размещённого в неконкретно обозначенную среду. Всё! Дальше пускай думают, мыслят, сочиняют, ошибаются или побеждают…

И правда, из отцовского кабинета Лев Грузинов-Дворкин вышел окончательно окрылённым. Мало того, что он был любим и любимая ждала от него дитя, но главное, его умный и справедливый отец определённо был на его стороне, хотя и не согласился отстаивать позицию громогласно. Однако такое можно было понять, если захотеть. Как-то он сказал Лёке, то ли в шутку, но, вполне возможно, что и всерьёз:

– Понимаешь, Лёвушка, в семье я начинал как законный кормилец, единственный и потому безупречно надёжный. Теперь же моё профессорское содержание не покрывает, как мне кажется, и половины расходов семьи на одно только питание. Мама продолжает таскать икру, всякие там разные сырокопчёные колбасы, какие с некоторых пор в доме не переводятся, сёмги эти с балыками бесконечными. Я уж не говорю про прочие ананасовые компоты и подобные разности. По мне, так ничего бы и не надо, я бы с удовольствием так и наяривал напластанный с мороза шпик да прикусывал бы всё это подсушенным и начесноченным «Бородинским». А по датам оттягивал бы внутренность пломбиром без ничего. И вполне бы себе считал, что по крайней мере в этом смысле жизнь удалась. Мама же просто взяла и переключила регистр, одним коротким движением воли, дав всем понять, что соотношение сил отныне поменялось, даже если и произошло это исключительно через желудок. Знаешь, я даже не в курсе, какая у неё зарплата. Сама она внятно не отвечает, мнётся, говорит, мол, как у всех. А всё несёт и несёт. Спрашиваю: отвечает – премия. Или – для своих, по оптовой цене. В крайнем случае, ссылается на какую-то просрочку, не подлежащую утилизации. А для чего, скажи на милость, её утилизировать, коль скоро лежать севрюжке этой самое место на посольском приёме в Кремле, судя по свежести и этому её невообразимому запаху. – Отец вздохнул, почти обречённо. – Слаб я, Лёвушка, слаб и порой бываю сам себе противен. В мирной жизни, наверно, уже не боец. К тому же не терплю любые звуки свыше сорока децибел. А это обычно всегда негромкий, доверительный и лучше, если доброжелательный разговор между нормальными, а совсем хорошо, когда ещё и любящими людьми. Примерно, как у нас сейчас. – Он притянул сына к себе и какое-то время стоял с ним рядом, ощущая притягательный запах, исходящий от Лёкиной головы. Этот запах отдалённо напоминал ему аромат сушёных лесных грибов. Под Прагой когда стояли, помнится, в августе, так там их было столько, что хоть чертей угощай. Бывало, седой нарвёт, насушит неизвестно где в передышке между боевыми действиями, а после, раздавив в порошок, добавляет во всякое фронтовое питание, да хоть даже в саму тушёнку с кашей. Говорил, для пользы жизни витаминов. Вечно разило от него этой сушёной грибной пылью, забивавшейся во все карманы и гимнастёрочные швы. Тогда, выходит, разило, а теперь, получается, ароматит… – А громкость недолюбливаю, любую. Это у меня ещё со времён гаубиц моих незабвенных. Знаешь, у каждой, как я уже потом обнаружил, имелся свой неповторимый голос. Вслушайся внимательно, как произведён залп, и наверняка узнаешь ствол.

Впрочем, было уже не так важно. Главное, что сына он всё-таки поддержал, и теперь Лёка уже ощущал возле себя родную и тёплую отцовскую руку. Оставалось лишь одолеть маму и бабушку, тем более что причина для их отчаянного сопротивления и на самом деле имелась. То была каляевская жилплощадь, на которой, в случае Лёкиной победы, было совершенно непонятно, как им всем теперь разместиться. Да ещё с ребёнком, про которого обе – ни сном ни духом. И в очередь на улучшение не ставили – получалось чуть больше положенных метров жилья на один проживающий организм.

В животе у Катюши Масловой, заполучившей профессорского сына в силу совершенно идиотской, но и счастливой случайности, к моменту их знакомства с Лёвушкой уже находился трёхнедельный человеческий зародыш. Впрочем, о том она не знала сама. Думала, обсчиталась или застудилась. Как имела сомнения и относительно того, чьим он в итоге стал, от кого случился. Единственное из неоспоримого – был точно свой, общежитский, не со стороны. Ей было восемнадцать, она была ничья и только что устроилась на обувную фабрику, в отдел кадров, девочкой на папках с тесёмками и побегушках. То было сделано по совету исполкомовской тётки: обувщики давали вполне приличное общежитие и не где-нибудь на краю жизни, откуда надо электричкой, а всего-то чуть в стороне от ВДНХ. Она и пошла. И поселилась. Весь этаж, считай, – московская лимита, как и сама: с детдомов, но столичных. Там и случилось у неё почти сразу же при поселении, хотя девочкой уже не была давно: ещё в детдоме старшие пацаны успели её с жизнью познакомить через ещё одну проходную, ведущую в мир удовольствий и разочарований. Однако на ней никак не сказалось – так и жила себе да жила слегка подросшей Дюймовочкой. Оба парня, один – с конца коридора, другой – из комнаты напротив, мирно чередовались, упражняясь с Катенькой заранее увязанными меж собой ночами. При этом сама она искренне полагала, что каждый не в курсе другого. А только потом оказалось, ещё как в курсе. Тогда разругалась с тем и другим и, проявив детдомовскую принципиальность, сошлась с третьим, что обитал этажом ниже. У того была к ней необъявленная любовь, и она это сразу же почувствовала. И потому уступила не тотчас, дала его чувству отстояться. Про своё же пока не задумывалась. Вместе с тем, пока выдерживала характер, пыталась пару раз нащупать в себе встречные ощущения, хотя бы одно, но из натуральных. Не получалось: и парень не тот, и сама не для него, это ясно. Но всё же легла, на пробу, на вдруг. Правда, дня за два до этого имелась ещё одна неплановая случайность – брат подруги-соседки по комнате. Всего-то одну вахту и отстоял, проночевав в девичьей комнате проездом из Новозыбкова в Саратов. В середине ночи пришлёпал, обходительно предложил подвинуться и тихонько примостился под то же одеяло. Знал – так у подруг принято, и спортсмен к тому же, кандидат в мастера спорта по вольной борьбе, а им обычно не отказывают, особенно в этакой дружеской малости. Надо признать, честно старался делать всё тихо, разве что позволил себе сопеть шумней нужного и в самом конце чуток вскрикнул, не удержался голосом. А когда проснулась, борец уже уехал – ранний поезд.