Григорий Ряжский - Подмены

Впрочем, эта интересная дедова особенность жить никому из нас не мешала, разве только что самому дедушке доставляла кое-какие неудобства, особенно когда приходилось перед сном отдирать кипу от черепа, а по утрам, перед тем как уйти на лекцию, вновь присаживать подмятые подушкой пряди на свежий клей. Утреннюю операцию, как правило, он производил в ванной, одновременно напевая мелодии из старых советских кинофильмов. Предпочитал из Исаака Дунаевского – «Вольный ветер», «Волга-Волга», «Дети капитана Гранта», «Пятнадцатилетний капитан», «Весна», «Цирк» и всякое такое, хотя не брезговал и другими композиторами, произросшими не обязательно от семитского корня. Вероятно, дедушка Моисей так и не разучился ценить талант в любом его виде и независимо от авторства. А ещё он, отказавшись от строгого галстука селёдкой, перешёл на фривольный галстук-бабочку, который, как ему казалось, в какой-то степени компенсировал отсутствие кипы на его макушке в то время, когда он находился в учебной аудитории. Иными словами, мой дед теперь ухитрялся сочетать в себе странности столь противоречивые, что объяснить природу их возникновения мне уже не удавалось, – это было нечто особое, другое, малопонятное, совершенно чуждое мне.

Любил порой поплакать – просто так, без понятной кому-либо из нас причины. Тихонько, и по возможности без свидетелей, – над чем-то там своим, тайным и далёким.

А ещё внезапно полюбил пачули. Говорил, сие – иудейский елей, не меньше того. Устойчивый аромат масла пачули, однажды возникнув, прижился на Елоховке настолько, что и сами мы с бабой Анной, со временем поверив в его чудодейственные свойства, порой добавляли по нескольку капель в ванну с горячей водой, распаривая себе тело.

Вечерами дед, забравшись в шерстяную безрукавку, связанную для него всё той же Анной Альбертовной, разбирал многочисленные тексты, которыми снабжал его раввин с Архипова, ставший ему вскоре добрым приятелем. О чём они там беседовали с ним, когда дедушка исчезал вдруг на несколько часов и каждый раз возвращался с просветлённым лицом, никто из нас не ведал. Мы с бабой Анной знали лишь то, что видели или слышали от самого Моисея. Как-то, набравшись смелости, я поинтересовался насчёт его упорного умолчания о тайной части жизни на той стороне. На это дед ответил загадочно и, как мне показалось, без тени юмора. Сказал:

– От того, о чём человек молчит, не желая на эту тему разговаривать, обычно он и сходит с ума. – И как-то совсем уж обречённо улыбнулся.

Однако, помню, меня это не слишком тогда взволновало. Я заканчивал школу, и хотя всё ещё по жизни не определился, но уже вплотную ощущал потребность выискать себе дело по сердцу и уму. Тем не менее деда своего я по-прежнему любил как ненормальный, и всякая его чудаковатость совершенно не являлась тому помехой. Особенно если учесть, что вдобавок ко всем своим новым странностям Моисей ещё и начал готовить. Началось с простого – с кошерности: то – можно, а это уже – нет, не разрешено, чуднáя вера не позволяет употреблять в пищу всякое, что, согласно Торе, проснулось то ли раньше солнца, то ли плавает ниже положенных глубин, не имея на себе чешуи и не будучи при плавниках. Или же, к примеру, не так просолено, прополоскано или зарезано не специалистом-шахетом, а вполне себе заурядным мясником. Основные предписания, касающиеся кашрута – свода еврейских законов об употреблении пищи, – дед извлекал из самопального перевода на русский Пятикнижия, добытого им при содействии всё того же благодетельного раввина. Ну а детальные раввинские указания добирал уже из более чем подробной Мишне Торы. Столь непростая конструкция питательной части жизни и привела старого Моисея к потребности отправиться на кухню и принять на себя часть полномочий по кормлению семьи блюдами, годными для всех и отдельно – для новоиспечённого иудея. В перечень новых кушаний с попутной лёгкостью вписались и лакомства, которые дедушка наловчился изготавливать из самых незатейливых ингредиентов и которые с первого дня его иудейства сделались в нашем доме неизменным атрибутом семейного быта.

Коснулась история и посуды: сам же пошёл и, не жалея средств, обновил практически всю – так, чтобы, не имея более препятствий, одним махом обеспечивались и агала, и либун. Само собой, что, вечно путаясь в тонкостях обращения с посудой, я не раз вызывал тем самым лёгкий дедов гнев, и потому однажды, плюнув на все эти не так, как надо, промытые кастрюли, на более чем специальные способы очищения тарелок от остатков пищи и единственно верную температуру финального омовения чистой посуды, я просто перестал появляться на кухне, оставив любую малую заботу и о тарелках с кастрюлями, и о самой еде на усмотрение дедушки и по-прежнему безропотной бабы Анны. В общем, вынужденно перестал быть помощником по хозяйству.