Маре Кандре - Женщина и доктор Дрейф

что угодно могла бы сделать,

лишь бы от него избавиться!

Она вдруг раскрыла глаза и указала прямо на дверь:

— Да, смотрите, вот он там!

И голос ее стал холоднее, язвительнее, когда она медленно опустила руку.

— Стоит и ухмыляется мне, и говорит, да, да, да…

То есть то, что бормотал и сам Дрейф, когда записывал.

— А затем?

Он поднял глаза.

Женщина сидела, глядя на дверь.

— Я кричу, кричу, доктор,

кричу громко, изо всех сил, когда вижу, что он позвал санитаров в белом, которые уже входят, чтобы надеть на меня смирительную рубашку,

но крик не помогает,

от него становится еще хуже,

и вот я здесь!

Она бессильным жестом вытянула руки, а затем сложила их и прижала эти дрожащие руки к груди,

словно в молитве.

Теперь она еще и морщила нос и с видимым отвращением принюхивалась к чему-то.

— Здесь воняет, доктор,

потому что людей здесь содержат в стойлах, среди собственных испражнений,

или они бродят как привидения по залам и нескончаемым коридорам,

и все эти залы, такие большие и пустынные, как столетия и десятилетия, доктор,

да, я живу здесь как животное,

а одета я в белый балахон,

только он уже грязный, и здесь ужасно холодно!

Она умолкла, но почти сразу же заговорила снова:

— Иногда я стою у какого-то окна с решеткой и с тоской смотрю на

свободный мир, и тогда я вижу деревья в цвету, и ручей, и маленьких-премаленьких мужчин, прогуливающихся как им заблагорассудится в мире, принадлежащем им, на них высокие шляпы и черные сюртуки.

Сюртуки, — подумал Дрейф и вдруг вспомнил с сердцем, полным тоски, что это была любимая одежда профессора Попокоффа,

ибо у великого человека был полный гардероб сюртуков разных цветов и из разной материи.

Женщина снова заговорила,

замерзшая, оглушенная,

из глубины своего безнадежного больничного заточения:

— Сначала он приходит меня навестить примерно раз в пять лет, и тогда

меня отводят в комнату, где он стоит у окна и щурится, уставясь на меня своими водянисто-голубыми глазами подлеца,

а я бросаюсь к его ногам и прошу забрать меня домой,

обещаю вечное, слепое послушание, если он только захочет забрать меня оттуда,

но он не произносит ни слова,

наслаждаясь видом моих страданий, и с довольным лицом косится на меня, когда я в грязном балахоне стою на четвереньках у его ног,

униженная, уничтоженная,

а потом мне надоедает ползать, я встаю и плюю ему в лицо и бью по морде!

Дрейф дернулся, словно его тоже ударили по голове, когда женщина с презрением выплюнула последнюю фразу.

Она вздрогнула, а потом медленно выпустила весь воздух, собравшийся в легких, и после этого стала спокойнее, и смогла более точно описать, что она переживает и видит:

— Да, а теперь он не был здесь уже целую вечность, и я перестала надеяться,

перестала стоять перед окном, глядя на свободный мир,

идут года и сейчас, я, наверное, совсем старуха,

зубы у меня выпали,

я чаще всего стою в углу и бью себя по голове, чтобы убить время и успокоиться.

Женщина вдруг стала с подозрением осматриваться вокруг.

Ее невидящий взгляд скользнул по Дрейфу, книгам, банкам и торшеру.

— Нужно все время быть начеку с остальными безумными старухами,

которые напрыгивают на тебя сзади и кусают в затылок, когда ты меньше всего этого ждешь,

ай!

Дрейф испуганно поднял глаза от журнала и увидел, что женщина сидит и вертится, словно что-то пытается вырваться из нее наружу.

Перед его изумленным взором она даже начала извиваться.

Неужели она и правда боролась с невидимым, очень жестоким, да, совершенно безжалостным противником!

Она все время рычала, плевалась и шипела:

— Чертова баба, мерзавка,

шлю… шлюха ты этакая!

И тут она вдруг бросилась вперед, сделала отчаянный выпад и как безумная завопила,

брызжа слюной:

— Я тебя убью,

на куски тебя разорву,

чертова карга!

Такое внезапное физическое извержение глубоко шокировало Дрейфа.

Теперь изо рта женщины капала белая пена.

Может быть, ему следовало раньше заметить, как ее безумие неумолимо росло в процессе анализа,

но теперь было уже поздно, и все, что он смог сделать, это беспомощно прокричать из-за стола:

— Успокойтесь, барышня, успокойтесь!

Но женщина, разумеется, не слышала ни слова,

ведь она находилась в огромном больничном каменном здании, и стены в нем были очень толстые,

сквозь них не проходил слабый аналитический голосок Дрейфа.