Маре Кандре - Женщина и доктор Дрейф

Последнюю фразу Дрейф не потрудился записать.

Она не представляла интереса и к тому же, скорее всего, была просто коварной проекцией психического состояния самой женщины.

Вместо этого он спросил,

не поднимая глаз:

— А вы правда?

— Что?

Женщина, захваченная своими внутренними видениями, уже успела уйти далеко вперед, и теперь ей пришлось остановить этот бурный поток, на время сдержаться и медленно вернуться назад,

к тому пункту, где находился Дрейф,

и это заняло некоторое время.

Дрейф же не мог ждать и завопил в нетерпении:

— Сумасшедшая, барышня, сумасшедшая!

Это, конечно, был,

во всяком случае для самого Дрейфа,

чисто риторический вопрос.

— Нет, совершенно нет,

я просто говорю то, что думаю, доктор!

И она в истерике повторила эти слова по крайней мере раз пять, прежде чем Дрейф прервал ее:

— Да, да, да, барышня,

а где именно он хочет вас заточить?

Голос женщины теперь постоянно менялся,

она все время говорила с разной интонацией, силой звука и убежденностью,

отчего голос ее иногда делался слабым и напряженным, словно угасающее пламя свечи в темной, пустой комнате, а потом в нем тут же

звучала паника, он становился пронзительным и резал слух.

— Здесь!

Дрейф глубоко наморщил лоб, огляделся…

— Где?

Он снова окинул взглядом обстановку в комнате,

словно где-то среди мебели мог найти ответ на свой вопрос.

— В аду!

Женщина ритмично сжимала и разжимала кулаки и очень плотно сжимала челюсти.

Дрейф почти пожалел о том, что у него нет ампулы с морфием, чтобы успокоить ее.

Он быстро заглянул в свои записи и на какой-то момент утратил нить,

ведь анализ, как ни говори, пронес их сквозь много веков и бесконечное число судеб…

— Ад… Вы имеете в виду такие костры в подземной норе, где волосатый человечек с рогами запихивает грешников в огонь, не правда ли?

— Нет… это скорее невероятно большое, старое-престарое сырое здание, по грязным залам и коридорам которого бродят сотни тысяч, а может, и миллионы так называемых сумасшедших женщин, и в отчаянии кусают руки и рвут на себе волосы, именно миллионы женщин всех возрастов и всех времен, которые были заперты здесь своими мужьями,

в точности так же, как и я!

Это здание, небось, легко заполнить, —

такова была первая мысль Дрейфа, когда он записывал сказанное женщиной в журнал.

А еще оно должно быть как следует заперто, — подумал он,

и элегантно закончил фразу, медленно просверлив точку в толстой желтой бумаге.

Только чернила как всегда подвели.

Точка все росла и наконец поглотила не одно, а даже несколько слов в предложении.

— Ваш муж,

если мы на короткое время вернемся к нему,

не могли бы вы описать его немного подробнее?

Он говорил чуть рассеянно, потому что, перевернув страницу, увидел, что проклятое красное пятно просочилось и на другую сторону.

Он сидел и злился на пятно, когда полный ненависти возглас женщины резко вырвал его из этого состояния:

— Идиот, чертов негодяй,

мерзкая скотина, вот кто он такой!

Дрейф вздрогнул так сильно, что выронил ручку.

— А что мне делать, доктор,

я в совершенной зависимости от него,

у меня нет ни своих денег, ни семьи, мои все умерли,

и мать моя, и папочка, и братик, такой хорошенький,

у меня ничего нет здесь, в мире людей,

здесь мужские города, построенные из камня, с прямыми, огромными улицами, и мужчины, крушащие все на своем пути,

и даже там, где мы живем, только слово моего мужа и его закон имеют силу, доктор,

он думает, что точно знает, о чем я думаю и кто я есть,

думает, что знает, чего я хочу и какая у меня душа,

тебе просто кажется, отвечает он, если я выражаю какое-то личное мнение,

женщина должна молчать, кричит он и сильно бьет меня по губам, так что они трескаются и капает кровь,

а если тебя бьют,

если ты часто слышишь, что ты ничего не понимаешь, что ты шлюха, старая карга и стоишь меньше осла, которому пора на бойню,

тогда в конце концов ты становишься очень молчаливой, доктор.

Дрейф записывал и поневоле чувствовал в глубине души глубокое сострадание к этому совершенно незнакомому ему мужчине.

Женщина зажмурилась, сделала очень глубокий вдох, задержала дыхание и подтянула ноги к груди.

— Ах, я ненавижу его, доктор,

я могла бы его убить,

да, убить, пырнуть ножом,

распороть ему грудь, вырвать бородавку, которая у него вместо сердца, и кинуть на съедение псам,