Леонид Корнюшин - Полынь

— Не говорите комплименты одинокой женщине, — Марина обворожительно улыбается тремя золотыми зубами.

Закуска отборная: красная, черная икра, рыба, салат, горошек, ветчина, — с ума сойти, просто глаза разбегаются! Первый тост пьем за знакомство, второй за будущее, третий за ее глаза, четвертый уже конкретно — за нашу совместную жизнь, которая озарится, по выражению Зюзина, «факелом процветанья».

— Вы откуда приехали? — Марина вглядывается в меня как в вещь, которую надо надеть, но неизвестно, подойдет ли.

— Из дальних краев… пополнял золотую базу, — быстро за меня отвечает Зюзин. — Ездил по вербовке.

Она живо интересуется:

— Трудно было там жить?

— Всяко… — говорю я.

Руки наши уже под столом, но мы оба чувствуем какую-то стеснительность. Через узкий столик глядим друг другу в зрачки — два запутанных и, наверно, ненужных человека, чего-то жаждущих, что еще не получили от жизни. Зюзин быстренько понимает ситуацию, уже изрядно упитой, вылезает и, приплясывая, уходит в другую комнату.

Мы сидим, внимательно смотрим друг на друга, и каждый из нас думает о своем. Какая-то животная физиологическая потребность, на миг возникшая между нами, прошла, и мы опять стали людьми. «Тебе, может быть, требовалось маленькое житейское удовольствие, и я не обвиняю тебя, потому что и мне это требовалось, и страсть не люблю обвинителей, а теперь очень рад, что мы с тобой просто товарищи. Мужчина и женщина, запутавшиеся в жизни!» Она вдруг проводит несколько раз рукой по моим спутанным волосам и шепчет ласково, по-своему, по-женски убаюкивающе:

— Ты, видать, парень, грубый, но хороший. Не злой. Я ужасно ненавижу злых мужиков! Мне бы вот так все сидеть и сидеть. Все как-то, парень, в жизни проскочило, понимаешь… Таким дымом невозвратным — воротить бы хоть капельку… маленькую самую, ты понимаешь! Ах, боже мой, какая ночь! Какая необыкновенная, святая ночь! Женщины не бойся. Женщина всегда облагораживает. Даже жутких циников.

Я же говорю совсем другое, отвлеченное:

— Жарища…

— Ужасное лето, — вздыхает она.

— Хотя б дожди прошли.

— Душно, гроза будет, — она раскрывает окно, странно выразительно заломив руки, поправляет прическу и закуривает.

Снизу натягивает прохладный ветерок, в небе слезятся чисто перемытые звезды, кувыркается в облаках половинка луны. А мне почему-то слышится в сонной ночной тишине крик заблудившегося, потерянного человека.

Я киваю на рисунок и спрашиваю:

— Это ты?

— Как раз школу кончила. Я тогда увлекалась фигурным катанием. О, это все было, было!.. — Она встряхивает головой, волосы рыжим костром рассыпаются по ее плечам, длинные и тонкие, которые бы могли украсить, как корона, саму королеву.

— Не надо только преувеличивать свое несчастье. Годы, все лучшие годы смываются водой, — говорю я ей, сам удивляясь какой-то своей зрелости.

Зябкая улыбка стекает с лица женщины, и срываются быстрые и горячие слова с ее губ:

— Я так, знаешь, мечтала свою жизнь красиво устроить! Во сне видела: я в белом платье, а он держит мою руку и шепчет: «Навек!» Это был сон, Алеша, только сон. Почему? Почему не улыбнулось счастье? Была красивая… Гордая, говорили. Потом к черту полетело все вверх тормашками. Скажи!

— Счастье… у кого какое, его кует судьба, — отзываюсь я.

Она долго, утомляюще-однообразно хохочет, волосы раздуваются; быстро опрокидывает рюмку коньяку и, гордая, грозит кулаком в окно ночному небу:

— Я покажу!

Потом мы сидим на диване, я глажу мягкие волосы женщины, и она просит дрожащим, детским пугливым голосом:

— Расскажи что-нибудь особенное, необыкновенное. Хотя бы вот про Мексику, а? Я страшно хочу побывать там, увидеть этих разъяренных быков! А еще, знаешь, раз во сне я видела египетские пирамиды… Ах, такие необыкновенные, необыкновенные пирамиды! Такое, парень, забвение меня взяло, ну прямо как наяву. — И в темноте дышит мне в ухо горячим зноем своих слов: — Я, знаешь, очень привлекательная собой была. Я, знаешь, мечтала певицей стать. Зал, сумрак, сотни глаз, а я — перед ними… Это так возбуждающе, ты понимаешь? Необыкновенно! Моя мама пела когда-то. Дай-ка закурить, а?

Фосфорическим блеском светятся во тьме ее глаза, горячий свет их пугает и радует меня, наполняя чем-то хорошим мою грешную душу.

— Ты и сейчас ничего. Может, и петь можешь. Только захотеть надо, — говорю я ей искренне, — сильно так захотеть.

— А грозы все нет, — Марина ладонями плещет на свое лицо воздух. — С ума сойти. Наверно, сто градусов! Нет, петь я уже не могу — отпелась!