Леонид Корнюшин - Полынь

— Если бы он меня любил!..

Зюзин быстро выключает, сердито бубнит:

— Любовь — предрассудок…

Уже раздетые, перед сном, на балконе докуриваем папиросы. Гул машин трепетно и глухо поднимается сюда, на девятый этаж, и перед сполохами огней, дрожащих над городом, под звездами неба, я вижу себя потерянным, точно иголка. Когда-то, перед Колымой, мне цыганка нагадала счастливую судьбу. Маленькая черная женщина в радужной шали врала про какой-то большой личный интерес, про любовь, бессовестно врала за мятую пятерку. Ах, цыганочка, за волосищи бы тебя да головой об стенку!..

— Житуха была вольная. Чего? Имели хрустящие и про черный и про красный денек, — откуда-то издалека, точно с облака, доносится голос Зюзина. — Но мы, Леха, отпотели за нее. Нам сполна всунули: ты шесть, я семь с половинкой — срок! Тут соображенье пускай возьмет верх над черной бездной наших душ. Думаешь, я вполне легко клюнул на перековку? Заблужденье. Иногда та жизнь приснится, аж пот прошибет, лежу и думаю: «Вор ты по крови, Зюзин, в Одессе крал, в Ростове, в Воронеже, в Москве, имя заимел на этом поприще — и на, псу под хвост, к сознательности потянулся». Вникаешь? Зато с этой другой жизненной медалью, с которой теперь живу, сердце не екает, когда на горизонте дорогой товарищ в фуражечке с красным околышем появится. Должон, Леха, взвесить — не пихаю тебя на стезю строителя с моральным кодексом. Твоя личная инициатива, но запомни: как бы мы под старость не обрисовались вонючим грузом в виде мешка с костями.

— О старости, Зюзин, я пока что не поминаю. Мне двадцать семь! Еще не оплешивел.

— Я в перспективе истории.

— А на историю чихал. Но что товарищ в фуражке не караулит — весьма существенный факт.

— Еще бы! Свобода — освежающая волна.

— Кидаешь афоризмы?

— С ними легче осознать красоты жизни, — Зюзин смеется.

В балконную дверь просовывает голову зюзинская жена.

— Спать пора, мальчики.

— Мы закругляемся, — кивает головой Зюзин.

— Слушай, есть у меня дружок — Митя Афанасьев. В газете прочитал: тянет железнодорожную ветку где-то через тайгу, — говорю я. — Начальник стройки. Адрес списал. Твой взгляд?

— Паскудно. Та же Колыма, но без конвоиров. Комары сожрут. Вообще завтра направим стопы к Марине. Железо надо ковать, когда оно мягкое…

Минут через двадцать я засыпаю, падаю в какую-то пустоту.

Днем я бреюсь, вакшу ботинки, чиню штаны и даже глажу их — смехота невозможная, но выхода нет. Мать Зюзина, старуха, следит за каждым моим движением, как черный ворон. В половине пятого является Зюзин и говорит, что он позвонил этой Марине и что она будет ждать нас.

Зюзин оглядывает мои штаны, качает головой, вынимает из шкафа свои новенькие, серо-стального цвета, таким же образом меняю рубашку, отыскивается и зеленый, в крапинку, галстук, и это уже совсем другое дело.

— У тебя рожа внушает доверие, — Зюзин хмыкает, — не рожа уголовника — побачим…

И мы едем с ним в каком-то трамвае около получаса.

В подъезде большого серого здания во время ожидания лифта наставляет:

— Никакой грубятины. Ты вольный человек, на севере мыл золотишко, но поскольку честен, как бог, ничего не украл, состояния не скопил, свободен душой и гол, точно бритый затылок. Дошло?

— Вполне.

Еще не доехав до этажа, слышим рыдание радиолы.

— Завела, — резюмирует Зюзин. — Опыт!

Женщина средних лет открывает нам. Конечно, она удивляется, делая вид, что мы пришли совершенно неожиданно.

Она в малиновом халате — таком ярком, что режет глаза; ворот расстегнут чуть-чуть ниже обычного, настолько, чтоб увидеть вырез между полными грудями и больше ничего.

— Ах, Вениамин, у меня же такой непорядок, — произносит она, немножко подняв брови, поигрывая кокетливо черными, будто ночь, глазами.

— Мы не бароны, — практичным голосом, потирая руки, говорит Зюзин.

Приглашает войти. Низкие кресла, модные столики, зеркальный блеск шкафов и тумбочек и наивный карандашный рисунок на стене — молоденькая девушка с раскрытыми восторженными очами смотрит на нас. Это, наверно, она такая была давно — как воспоминание: смотри, скорби и рыдай, то кануло в пучину…

Мы знакомимся. Руки у Марины пухлые, точно оладьи, и вся она белая, мягкая и какая-то уютная, голос грудной, очень низкий, игривый, пенится, как вино.

— Вы похожи на Лолиту Торрес, — глупо выпаливаю я.

— Все женщины перед ней меркнут, — Зюзин хозяйственно оглядывает стол и, увидев коньяк, снова потирает кончики пальцев.