Леонид Корнюшин - Полынь

Машина перевалила через холм, покатила дальше, все дальше, зеленым полем.

В Кардымове она купила билет до Смоленска, села в вагон и, оживленная, взволнованная, уехала к новому берегу своей жизни, — с прошлым, как считала, было покончено навсегда.

Ночью около Машиной хаты старая Егорьевна видела Лешку. Он сидел, согнувшись, на ступеньке крыльца и курил папиросу за папиросой. Где-то за околицей в зарослях речки стонала выпь, клики ее зыбкими отголосками неслись по Нижним Погостам, навевая тревогу.

После этой ночи Лешка неожиданно исчез из Максимовки, не было его и в Кудряшах в отцовском доме — говорили, что сильно сох по Маше, уехал ее искать или пропал бог знает где. А хата ее осталась еще стоять, пугая людей своей черной, продавленной крышей, подгнившим крыльцом и маленькими окошками.

Над тундрой еще падали и тотчас гасли холодные звезды. Еще густо синело от сумерек небо, и были слегка видны облака на восходе, где томилось, ожидая своего часа, солнце. Была предутренняя, глубокая тишина, изредка нарушаемая лишь тонким писком мышей. Лето на убыль шло в здешних местах, от болот поднимался волглый пар, пахло горечью от последний, каких-то желтеньких мелких цветов.

Подопригора пошевелил рукой — подчинилась. Это обрадовало его, но остальное тело он пока не чувствовал. «Дернул же дьявол лететь в этот мерзкий туман!» — подумал он и пошевелил ногами. Ноги тоже немножко повиновались. Особенно правая, которую он всегда любил за то, что она редко уставала и могла идти пешком хоть через всю тундру. Левую ранили в войну, давно, но она все не набиралась полного здоровья, и мускулы ее были слабее, чем у правой.

Подопригора еще раз растер пальцы левой, тоже ожившей ноги и понял, что тело его невредимо. Он внимательно осмотрел кабину. Всюду валялось «небьющееся» стекло, и кабина стояла не ровно, а криво и несколько торчком.

Константин Чистяков, второй пилот, с которым Подопригора летал четвертый год, полулежал рядом, с поцарапанным кровоточащим лицом, упирался ногами в фюзеляж. Он порывался что-то спросить, но губы были беззвучны и вялы. Подопригора сказал ему:

— Осмотри рацию.

— Она разбита… — проговорил наконец Чистяков. — Как чувствуешь?

— Кажется, нормально.

— У тебя, видимо, было легкое сотрясение.

— И те тоже целы? — Подопригора кивнул в сторону хвоста, увидев сквозь обломки фюзеляжного стекла две смутные фигуры: высокую тощую унылую фигуру солдата и маленькую круглую — того пассажира в коричневом пиджаке, которого он при посадке назвал про себя Чичиковым. На самом же деле его звали Семеном Павлюхиным. У него одного был вещевой мешок. Другие же были с пустыми руками.

Они выбрались из покалеченной кабины. Чистяков спрыгнул первым на землю; солдат подбежал, согнулся, и Подопригора сел ему на спину, точно на бревно: чувствуя приступ тошноты, вдохнул в себя воздух. Кругом еще сочилась светлая, с полной луной и звездами, короткая мгла тихой ночи. Синей дорогой-просекой угадывался Млечный Путь. Далеко где-то раздумчиво, картаво бабахал гром, заглушая тоненький гуд комаров.

Не верилось, что все это произошло с ними, а не с другими людьми, о чем иногда читаешь в газетах или смотришь в кино.

Солдат был самый молодой среди них, ему шел двадцатый год, но своей громоздкостью, нескладностью и хмурой сосредоточенностью на лице он выглядел гораздо старше, хотя, посмотрев на него, нельзя было почему-то не улыбнутся.

При взгляде же на Павлюхина пропадало всякое подобие улыбки: на него можно было смотреть только с напряжением.

Было два часа восемь минут. Ночь сломилась и шла на убыль, чуть-чуть светлело на востоке, словно там брызгали жиденьким, снятым молоком. Дымившийся костер еле спасал их от гнуса. Подопригора приказал ложиться спать. Он был просто первый пилот и не имел власти над остальными тремя, но в минуты опасности из случайно собранных вместе людей всегда найдется старший, Потому что кто-то должен вести остальных, и они пойдут за ним, даже если потом придется жалеть или расплачиваться за ошибки.

Первым проснулся солдат и начал скручивать шинель в скатку. Остальные еще спали, и он подумал, что с ними, с гражданскими, в данной обстановке наберешься беды, вздохнул и задумался. Время как раз было такое, когда у него на Кубани, где он родился, начинали поспевать арбузы и в станице на рассвете, наверно, у плетней целуются девчата, которые нравились и ему, — он чуть не каждой, по юношеской глупости, предлагал жениться.