Леонид Корнюшин - Полынь

— Садись, Маня, — Лешка откупорил бутылку, разлил по рюмкам.

Она, присев на стул, неуверенно потянула к себе рюмку. Гармонь утихала в другом конце деревни. В раскрытое окно от речки ворвался хор лягушиной музыки.

— Интересная ты стала, — залюбовался ее лицом, потянулся поцеловать, но не удалось.

— А ты, Леша, как живешь? — спросила она тихонько.

— Так… Серединка на половинку, — глядел в пол сосредоточенно, словно что-то старался увидеть. — О разводе с ней думаю.

— Что же?

— Не светит мне тот берег.

— А какой светит?

— Не знаю, — помолчал, разглядывая искрящуюся в рюмке водку. — Я люблю свободу. Ты знаешь. А она, Ирина, слишком тонкая…

— Красивая.

— А ты откуда знаешь? — насторожился Лешка.

— Наши… видели…

— Красота не кепка: не наденешь. Пей!

— Не проси, не буду.

Лешка налил себе новую рюмку. Все жужжала около стекла муха, в растворенную дверь натягивал бодрящий холодок вечера. От куста сирени в огороде пахло любовью. На мосту, близко, опять заиграла Игорева гармонь. Пела частушки Вера, но слов нельзя было разобрать.

Лешка, прислушиваясь, спросил:

— С кем Верка теперь встречается?

Она не удивилась — в этой оголенной простоте был весь Лешка. И такого она любила.

На стене равнодушно ходил по своей бесконечной дороге часовой маятник. Стрелки уже скрестились на двенадцати. Было поздно, по деревне гасли огни, и от клуба не доносилось ни звуков гармони, ни припевок.

— И как же ты думаешь дальше? — спросила Маша испуганным голосом: хотелось его удержать и боролась за свою гордость.

Лешка, не отводя глаз, долго смотрел на ее тугие сильные ноги. Сказал уклончиво:

— Там увидим… — и тихо, упрашивающе: — Поздно, Мань, стели.

С ужасом она видела, как он снял рубашку, майку. Таким до боли дорогим, знакомым пахнуло от его сильного красивого тела, что у нее закружилась голова, задрожали колени. Донеслось, как во сне:

— Часто вспоминал тебя…

Поднялась с сухими, невидящими глазами, прижалась спиной к стене.

— Ничего не будет. Мне не нужно такого счастья. Не хочу. До свиданья, Леша. Живем раз — так уж не крохами жить, а как надо. Уходи!

— Да? — Он удивился, стоял со снятым одним ботинком. — Не хочешь?

— Не хочу. К чему это все? Баловаться не хочу. Другую себе поищи.

— Не баловаться. — Лешка замолчал, исчезли слова, он наморщил лоб и стал сразу словно старый. — Мы же жили… и потом…

— А, жили… — огорченно улыбнулась она и отвернулась. — Уходи!

Он постоял, оделся и пошел, но от порога вернулся:

— Не передумала, Мань?

— Нет.

Она притронулась лбом к оконному стеклу, а Лешка исчез из хаты и пропал бесследно в ночи. Не проклинала его; ей было гораздо легче, чем тогда. Перегорело.

…Утром ее вызвал в правление Зотов, кивнул головой садиться. На столе лежала отпечатанная на машинке с кудрявой подписью бумага. Председатель положил на лист свой тяжелый кулак. Возле окна, роясь в портфеле, стоял злой, хмурый Васильцов.

— Собирайся, поедешь в Смоленск на годичные курсы бригадиров, — сказал Зотов, просветленно глядя на Машу. — Нам среднее звено укреплять надо. Бумагу вот мы на тебя оформили. С ней приедешь в обком комсомола. Они там в курсе. Счастливо тебе, Мария! Из скота у тебя одни куры?

— Да.

— Мы можем взять на птичник, а когда вернешься — новых дадим. Иль ты их забьешь?

— Заберите на птичник.

— А огород мы выкопаем и картошку в твою яму сгрузим. Не беспокойся…

В середине дня она собрала чемодан. Провожали ее из Нижних Погостов Вера и Анисья. Они наказывали ей, что купить, и давали деньги. Вера просила купить туфли-румынки черного цвета на тонкой шпильке и шерстяную кофточку.

— Ой, Манечка, смотри, пожалуйста, чтобы каблучок вот такой был, то-оненький-претоненький. И носок смотри, чтобы узкий. А кофту, если будет, с белой оторочкой.

— Ладно, побегаю, не беспокойся.

— С ребятами-то построже, — вставила Анисья по-матерински. Все растрогались и всплакнули.

Машина рванулась; деревня покатилась прочь, обратно.

Через час, поднимая пыль, она неслась через Максимовку. Около знакомого забора Анохиных стоял в красной рубахе и в кепке Лешка с каким-то мужчиной. Машина проехала в двух шагах от них. Маша видела выражение лица Лешки: оно было грустное и упрямое. Они встретились на мгновение взглядами и разошлись. Все притихло кругом, ни одного звука не слышалось по деревне, даже грачи почему-то не шумели в березах. Горьким туманом застлало Машины глаза, все закачалось, поплыло…