Леонид Корнюшин - Полынь

— Ты что? — спросил он, пыхнув желтым самосадным дымом, и тоже засмеялся.

— А так… Хорошо… ты дома.

— Эх, теря-метеря, моя труженица, — он чмокнул ее в ухо, приглядевшись, спросил: — Смотри, Мань, у тебя тут родинка, как картечина, а я и не знал.

— У тебя тоже на плече, я видела.

— Разве?

— Ага. Говорят, будто к счастью.

— Предрассудки.

Лешка притушил папиросу, окурок положил в железную коробочку, взглянул на нее ласково:

— Что же мы, давай свадьбу устроим? А то так… нехорошо.

— Правда, Леша, — кивнула она, — нехорошо.

— Как раз в это воскресенье можно. Справим в батином доме: К нашим пойдем. Ты с ними незнакома.

— Я их знаю, — и посмотрела ему в глаза. — Давай сперва распишемся. А так… не по-людски, плохо.

Ответил не сразу.

— Предрассудки это. А кто вообще узнает? — И докончил подчеркнуто-весело: — Потом, Маня, свадьба же поважней расписки.

Промолчала: «А и то верно».

Село Кудряши, где жили родители Лешки, — в четырех километрах от Нижних Погостов. Маша любила туда ходить еще девчонкой на гари по ягоды и орехи. Как-то раз она пила у них воду и пережидала дождь — это было года три назад, а Лешка чинил во дворе велосипед и даже не заметил ее.

Маша засобиралась, готовясь к свадьбе. В хате перевернула все.

Сходила в поселок Вырубы в парикмахерскую, сделала высокую прическу, отчего как-то выросла, похорошела. Две ночи спала, оберегая ее, чтоб не смять.

Готовились к веселью и в Кудряшах — туда ездил Лешка. Устинья, ничего толком не выпытав у сына, какую он приведет сноху, тайком вздыхала, чуя неладное, возясь около печи, как-то бросила:

— Слыхала, голь-моль. Влипнул, видать, Лешка-то.

Афанасий Петрович, муж, прикрикнул:

— Много ты знаешь!

Пришла наконец суббота. Кругляков отпустил Машу немного раньше с работы, предчувствуя, что и ему в этом деле должна перепасть изрядная выпивка. Она пригласила его на свадьбу. Кругляков, щуря кошачьи глаза, быстренько согласился, не дал себя упрашивать.

— Явимся, не сомневайся.

Дед Степан с тревожным изумлением следил за Машей с печки: он только что выпарился в бане и там обсыхал по-тихому.

— С телкой и курями не хлопочь, сам управлюсь, — сказал он, кашляя.

— Я сготовила, ты только снеси, — и, сияя глазами, выбежала на проулок.

— Куда ты? — спросил Лешка.

— К девчатам сбегаю, позову на свадьбу.

— Много не зови. Мы по-узкому, — наказал.

Она сообщила пятерым из своей бригады, а потом побежала к Вере. Вера неожиданно обрадовалась, хоть и таила неприязнь к ее нареченному, и они вдвоем всплакнули.

— Дай мне свое белое платье, — попросила Маша.

— Счас, из сундука выну, — засуетилась Вера. — Мой бог, и туфли же надо!

— Да ты потихоньку, чтоб мать не видела.

— А то сама не знаю?

Перед вечером они вышли из деревни. Дорога круто огибала песчаный, с лысиной бугор; туман наплывал дымом в лощину, пластаясь по кустарникам. В золотом закатном мареве стлалась впереди, как ковер, равнина. Маша крепко держалась за Лешкин локоть, крупно вышагивая, старалась не отстать. Вся ее жизнь рисовалась ей такой же прямой и широкой, как эти родные поля и перелески. Нижние Погосты пропали, но, взойдя на холм, она увидела свою старую хату с кленом под окошками, поваленный плетень — и не удержалась, всхлипнула.

Просторный дом Прониных стоял на отшибе деревни, ближе к лесу Обнесенный частоколом, он утопал в вишнево-яблоневом саду. Натоптанная до глянца тропа, виляя в крапиве, спускалась в овражек к колодцу. За двором — болотистое лесистое займище с осокой, правей — ровный, как по нитке, проулок, упирающийся в большак.

Из-под навеса вышла старая пегая сука с облезлыми боками. Обнюхав Машу, она равнодушно зевнула, пошла, понурив голову, нюхая ее след, а Лешка сказал:

— Пенсионерка.

На крыльце показалась толстая Устинья; осторожно ощупывая рыхлыми ногами ступени, спустилась с пустым подойником — собралась доить корову.

Маша, увидев ее, почувствовала холодок под сердцем.

Поздоровались. Устинья, поставив ведро, шмыгая спадающими галошами, молча повела гостей в дом.

Длиннорукая пятнадцатилетняя девчонка, Лешкина сестра Соня, с черными вьющимися волосами, торопливо вскочила им навстречу из-за стола. Чистые бордовые половички вели в две другие комнаты.

— Мы пришли гулять свадьбу, — сказал Лешка, внимательно наблюдая за выражением лиц своих. — Ее зовут Марией. Вот.

Соня затопала ногами от радости.

— Тихо ты! — прикрикнул отец из другой комнаты, вышел босой, в гимнастерке распояской, невысокого роста, взъерошенный. — Здравствуй, Мария, — он весело, заплетая ногами, подошел к ней, пожал руку. — Проходи смелее. Садись.